Культура Сергей Сас 478

Ни в зуб ногой

Ни в зуб ногой
В самом деле, люди давно от книг воротили нос

Когда в 1884 году студенты Петербургского университета вручили академику Чебышеву сборник работ математического кружка, руководителем которого он являлся, Пафнутий Львович сказал: «Не забывайте, господа, что в наше время легче найти три книги, чем одного читателя». 


В самом деле, люди давно от книг воротили нос. Георг II Английский, непримиримый борец с «фонтанами разума» и упертый ненавистник фолиантов, буквально преследовал «читателей» в закоулках дворца! От ревностного поборника пустых мозгов особенно перепало жене Каролине, даме во всех отношениях изысканной. Извлекать крупицы знаний из французских романов бедняжке приходилось при строгом соблюдении конспирации, дабы не быть битой. Однако, в каких бы закутках Виндзора она ни таилась, муж выколупывал ее отовсюду.


Питая стойкое отвращение к библиотекам, хранителями безмятежного ума были итальянский король Виктор Эммануил и его прусский наперсник Фридрих Вильгельм, уверявший, что «настоящий немец» вообще не нуждается в образовании. Но бог с ними: с Георгом, Виктором, Фридрихом!

 

Куда забавнее, что неприязнь к чтению испытывали даже столпы цивилизации! За «сим порочным занятием» никто не видывал драматурга Теннесси, ученых Декарта и Парацельса. Современники с удивлением отмечали, что Томас Гоббс, не притрагивавшийся к печатным изданиям, ставил превыше всего не книжную маету, а животворную беседу с крупными мыслителями своего времени, в коей являл остроумие и блеск ума, над которым было невластно даже время. И мимоходом приговаривал: «Если бы я читал так же много, как другие олухи, то был бы невежествен, как и они».


Всем перемыл косточки


Этот краснобай и скалозуб, явившийся из готического вчера, с соперниками не церемонился – навесил косноязычному Гегелю ярлык «темный». Такое же клеймо великий Рембрандт получил от авторитетного историка искусств Иоахима Занд­рара, предположившего, будто ван Рейн «с трудом читал по-нидерландски, и потому имел мало пользы от книг». С подачи уважаемого кружка энциклопедистов прослыл бездельником и «недалеким» мыслитель Жюльен Офре де Ламетри, полагавший, будто для счастья не требуется ум, а для написания 30 томов – знания. А зачем, если гений над всем смеялся и плакал взахлеб?


Ученье не шло впрок и многим другим. Герцог Сен-Симон, бедный и обидчивый, сидел при дворе на сухом пайке, наблюдая, анализируя и запоминая окружающую жизнь. Ни с кем не общался, лишь кропал втихую «Мемуары». Полное собрание крамольных записок увидело свет спустя 70 лет, во времена Французской революции. Сен-Симон всем перемыл косточки. За красотами стиля не гонялся. Его не увлекали ни писательская репутация, ни литературные споры. Да и писателем себя не считал!


Как и английский писатель Зиг­фрид Сассун, автор бестселлера «Записки охотника на лис», храбрый офицер по прозвищу Безумный Джек. Он буквально стыдился своей тупости. Его стихи знал на зубок Уинстон Черчилль, чопорные вельможи подсовывали «лисий» томик молодой поросли, ибо пресса объявила мастера выдающимся беллетристом, не обронившим ни слова о сексе. В юности вел жизнь светского бездельника, не нажил ума и в Кембридже. И почил в окружении поклонников, называвших его Невеж­дой. Эта прискорбная кличка утешала только потому, что уравняла с великим сочинителем «Робинзона Крузо». В активе Даниэля Дефо была репутация отъявленного негодяя и тайного агента, коммерция, банкротство и постоянный поиск очередного убежища. Но он все-таки дождался всемирной славы!


Французский просветитель Дени Дидро говорил: «Книги, которые мы листаем реже всего и с наибольшим пристрастием, – это труды наших коллег».


С ними писатели поступали бесцеремонно. Если Сомерсет Моэм перед работой «окунался» в томик «Кандида», «подставляя голову под душ блеска, остроумия и изящества», то Лопе де Вега убирал со стола бюст Плавта, дабы не стыдиться творить чепуху, а Эмиль Золя выставлял из кабинета маститых наперсников, чьи произведения выходили за пределы темы очередного романа. Например, работая над «Чревом Парижа», он заменил книги стопками криминальных газет, сводками с центрального рынка и подробной описью товаров, выставленных в витринах магазинов. Мрачный и тягостный мир.


Пушкин, взывая из ссылки к состраданию, дал слово не примыкать к тайным обществам, и Николай, простив Александра, при встрече с ним обещал лично направлять руку первейшего пиита, гарантировал покровительство и освобождение от цензуры. Обещание сдержал – сам вносил правку в его произведения. Критиковал «пасмурную» прозу Лермонтова, отметил талант Толстого, Гоголю разрешил поставить на сцене запрещенного «Ревизора». Первым аплодировал, нарушив тягостную тишину зала. «Всем досталось, – сказал автору, – а мне больше всего».


Кстати, иногда он болтал с актерами Александринского театра. Однажды за кулисами встретил Василия Каратыгин: «Говорят, ты хорошо копируешь. Изобрази-ка меня». Каратыгин принял соответствующую позу и голосом царя бросил адъютанту: «Завтра же пошли актеришке Каратыгину корзину шампанского». Царь рассмеялся и подтвердил: «Быть по сему».


Вся слава обломилась Дюма


В русской литературе Карамзин, Фонвизин и Грибоедов первыми подняли культурный пласт, оказавшийся черноземным – порочность почтеннейших сословий. Первоначально Грибоедов хотел назвать пьесу «Горе – уму». Друзья поражались: неужто «надеется, что ему поз­волят комедию играть и печатать?» Цензура не обманула опасений: пьесу поставили через 35 лет после смерти автора, но запрещенное «Горе»-горькое распространилось по державе в сорока тысячах списков!


Фонвизин, проводя параллели между помещицей Простаковой и знатными вельможами, отметил в «Недоросле»: «Если невежда без души – зверь», то «просвещенная умница» без оной не более как «жалкая тварь». Простакова искренне переживала: «Умниц ныне завелось много; их-то я и боюсь». Курица безмозглая не зря страшилась бездны премудрости. И благодарила бога, что воспитана не столь хорошо, чтобы самой письма читать. Али чего еще. Ни в зуб ногой был и ее братец Тарас Скотинин: «Я отроду ничего не читывал! Избавлен от сей скуки».


По уверению Петра Вяземского, после первого представления «Недоросля» вальяжный князь Потемкин заявил Фонвизину: «Умри, Денис, лучше ничего не напишешь». И тот прожил еще десять лет… «впустую». К желчной сатире «Недоросля» просвещенная публика не привыкла. Во время спектакля зрители смеялись над соседями, оплакивали себя и расходились в великом сомнении – «герои» пьесы вчистую списаны с них.

 

Допустим, Митрофанушка. У паренька, ославленного Фонвизиным, обнаружилось несколько прототипов, а самый поучительный – младой дворянин-двоечник Алексей Оленин. А мадам Простакова – евонная матушка.


Узнав себя в позорной комедии, сутуловатый коротышка немедля взял себя в руки. И тут произошли небывалые преобразования. Набравшись ума, Оленин ступил на карьерную лестницу. И вот уже бывший недоросль – президент Академии художеств, директор публичной библиотеки! Меценат, борец за правое дело и тому подобные благородные почины! Повсюду ловок и пронырлив! Вызывает удивление, недоумение, восторг! Замахнулся на звание литератора, артиста, археолога.


И все мало, и все мимо.


Об этом старом «тысячеискуснике» Пушкин в минуту раздражения заявил: «О двух ногах нулек горбатый». Вот так и прошла жизнь Мит­рофанушки между парой пинков драматурга и поэта.


Невежество подчас оборачивалось счастливым жребием. Эта история связана с легендарной Железной Маской, в которую макнул перо еще Вольтер. Перед тем, как попасть в Бастилию, таинственный узник сидел на острове в Пиньрольской крепости под надзором губернатора Сен-Марса. Так вот, однажды узник нацарапал что-то на серебряной тарелке и выбросил ее в окно башни. Посудину подобрал местный рыбак и вернул губернатору.

 

Видимо, сиделец оставил важные сведения, если рыбака приперли к стенке.
Вольтер писал: «Губернатор отпустил бедолагу со словами: «Счастлив ты, что не умеешь читать». Кого укрывала маска – уже не узнать. Вольтер соорудил романтическую версию – старшего брата Луи XIV, а Дюма воспользовался ею.


Сергей САС, Алматы

Просмотры:
478
Поделиться с друзьями:
Популярное