Главная  /  Статьи  /  Пошел гулять по белу свету

Пошел гулять по белу свету

Сергей Сас
2193
Пошел гулять по белу свету скачать фото
Молодежь заструилась на пленэр: вначале Уильям Вордсворт и Джон Китс, Сэмюэл Колридж и Роберт Саути истоптали провинцию

Было время, когда английские пииты в поисках впечатлений сновали по просторам Британии, как осенние листья по ветру или бумажные кораблики по весенним ручьям. Сочинять стихи за письменным столом стало не комильфо. Только на коленке, на придорожном пне, в стоге сена или на сельской лужайке! 


Молодежь заструилась на пленэр: вначале Уильям Вордсворт и Джон Китс, Сэмюэл Колридж и Роберт Саути истоптали провинцию, а затем рванули в Европу. При дворе с придыханием заговорили о поэтах «озерной школы», сбивавших каблуки на проселочных дорогах. На короткое время это отвлекло даже Георга III от тревожных донесений из Египта, где Наполеон Бонапарт испытывал жажду в египетских песках. Король забылся на мгновение, довольный не строфами – в них он путался, как перепелка в сети, а яркими сравнениями путников.


Все они – Гомер и Байрон, Данте и Мольер, Шекспир и Шелли – были кочевниками, бродяжками, перекати-поле. В Америке Уолт Уитмен пробежался по прериям семнадцати штатов, в России пустились в путь Павел Якушкин и кузены Успенские, Глеб и Николай.

 

Пока почтенный и неуемный Вордсворт гулял за Ла-Маншем, в Орловской губернии родился первый поклонник народной поэзии. Павел оставил вуз и под видом коробейника засеменил по деревням и весям. В очках и крестьянском платье. За эдакое несоответствие званию дворянина Павла Ивановича даже прищучили на Псковщине. Покинув кутузку, он накатал в журнал «Русская беседа» письмо о неслыханном полицейском самоуправстве. И прославился. Так и жил, за двадцать лет скитаний покрываясь ворохом легенд.


Необыкновенное на Руси хождение в народ стало явлением. Спившись в пути, Якушкин потчевал мужиков в трактирах, записывая песни, сказки, пословицы. И в итоге – пудовые рукописи подарил этнографу Александру Афанасьеву для пользы дела.
Он уже умер, когда дебютировал Николай Успенский, сильно припозднившийся с писательством, и его двоюродный брат Глеб. Проза знатоков народного быта и тонкостей сермяжного языка нахваливал Некрасов, а Чернышевский, уловив свежий ветер, поклонился в пояс в статье «Не начало ли перемены?»


Скорее, конец.


В медвежьем углу ради любимой


Они долго томились в глухомани, изучая нравы села. Жили, где придется, пили – с кем попало. Николай зарезался, Глеб угодил в психушку. Деликатный и наивный, он поражал своей искренностью. Ну кто иной мог отправить восторженную записку революционерке Вере Фигнер, приговоренной к пожизненному заключению в крепости: «Как я вам завидую. Г. Успенский»?!


Творческих людей невозможно застать на месте. Письма к ним, следующие по пятам, оседали на почтах, обрастали печатями, штемпелями, сургучовыми бляхами и сопроводительными ремарками: «Отбыл в неизвестном направлении»!


Будучи человеком с неуживчивым характером, философ-передвижник Артур Шопенгауэр менял города: Веймар, Дрезден, Берлин. Писатель Иван Бунин, разбуженный бродячим геном, срывался в Константинополь или Париж, в Палестину или на остров Капри, где прозябали Горький и Шаляпин.


Почти десять лет от города к городу носило Рихарда Вагнера: Вюрцбург, Магдебург, Кенигсберг, Рига, Париж. Однажды, пребывая в плавании по Северному морю, он вспомнил быль о скитальце-моряке и примерил легенду к собственной судьбе – «Во время ужасного морского путешествия передо мной всплыл образ вечного морского странника. Мои страдания вдохнули в него жизнь». Так зародилась опера «Летучий голландец».


Неутомимые энтузиасты, страстные, беззаветные путешественники вложили в искусство неоценимую лепту. Вашингтон Ирвинг щупал и пробовал на вкус жизнь Дикого Запада, полгода прожил с отставным мехоторговцем Джоном Астором, героем романа «Астория». Однажды их навестил известный следопыт Бенджамин Боннвилль. Отменный сказитель! Прикоснувшись к золотой жиле, Ирвинг попросил охотника исповедаться письменно. Но это же не деловой разговор! «Вы мне тысячу долларов, а я вам карты и записки». Ударили по рукам. Так появились «Приключения капитана Боннвилля», ставшие, по мнению критиков, лучшей книгой «западного» цикла.


Юнга, дезертир и капитан бригантины, работорговец, охотник и пленник апачей, бродяга и гвардейский офицер! Не жизнь, а сплошной роман! И все это перепало французу Гюставу Эмару, занявшемуся авантюрной литературой в 38 лет. Он соперничал с Фенимором Купером, которому и не снились фантастические подвиги!


Прямой, уверенный, твердый человек. Ни одной лишней фантазии. Разве мог к нему пристроиться английский писатель Дэвид Герберт Лоуренс, ненадолго скрывавшийся от навязчивого ритма города в деревеньках? Рыжебородый и взъерошенный ухарь денег больших не имел, зато не отказывался от услуг богатых меценаток, спонсировавших кочевой образ жизни. Этим «хищницам от культуры» он отплачивал самым изощренным способом – высмеивал их в романах!


В строй неусидчивых господ менее всего вписывался Роберт Кох, с детства бредивший дальними странами, но так и не осуществивший свою мечту. Ибо обещал Эмми Фраац отказаться от джунглей и фрегатов, если она выйдет за него замуж. Поклялся не покидать уютный сельский домик и честно трудиться простым лекарем.


Он так бы и засох в захолустье, если бы на 28-летие Эмми не подарила ему микроскоп в качестве игрушки. Так Кох заработал Нобелевскую премию и оставил медвежий угол. В конце жизни хитрец Кох сыронизировал: «Эмми, ты все-таки устроила мне самое невероятное путешествие в микромир».


Я видел все в подлунном мире


Одних творцов выдворяла из дома надежда найти новые ароматы, идеи, краски, других гнала за порог безнадега, у третьих вообще не было крыши над головой. Художник Сарджент путешествовал без передышки; его бездомный коллега Тернер, так и не женившись, скитался по гостиницам; о поэте Осипе Мандельштаме писатель Николай Чуковский говорил: «У него никогда не было не только имущества, но и постоянной оседлости – он вел бродячий образ жизни. Я понял самую разительную его черту – безбытность».


Четвертые сами отлучали себя от общества, как церковь изгоняла дьявола. Французский поэт, писатель и художник Анри Мишо был в раздоре со всем миром. Порывал с родными, отказывался от написанного, презирал самого себя. Его «Любимое занятие – побег. Образ жизни и предел желаний – быть всегда и во всем не здесь»!


Смотреться в зеркало – и не видеть себя! Неосуществимая мечта, если ты не вампир.


А ведь уже который век существовал спор «странствователя» и «домоседа». Например, публицист XIX века Николай Тимковский, вспоминая о поэте Викторе Теплякове, рассказывал «об уходе людей в раковину привычного, будничного, о недостатке милосердия, о главном пороке современности – самоизоляции человека, порожденной его безволием и нравственной глухотой».


Поручик гусарского полка Виктор Тепляков отказался присягнуть на верность Николаю I во время восстания на Сенатской площади, и на полгода угодил в Петропавловку. Потом отсиживался в херсонской ссылке. Казалось, жизнь 20-летнего офицера с блестящим будущим прервалась. Нет, осталось еще полтора десятка лет, а потом целая жизнь поэтического героя – гонимого судьбой странника. Тепляков не скрывал, что списывал с себя. Об авторе замечательных циклов стихов, прозы и дневников, запечатлевших поездки по Европе и Ближнему Востоку, критик пушкинской эпохи Петр Плетнев писал: «Занимательна жизнь ваша, Виктор Григорьевич». Граф Хвостов, к которому обращался поэт за протекцией, называл его «курьезным человеком».


Дмитрий Иванович, приобретший славу дурного сочинителя, не понял Теплякова, оставшегося в памяти современников Чайльд-Гарольдом и Мельмотом-скитальцем. Однако бродяжничество разочаровало его: «Я видел все, что только есть любопытного в подлунном мире, и все это мне надоело в невыразимой степени».


Выпустив последнюю книгу стихов, Виктор отказался от поэтической деятельности.


Претерпев неудачу с постановкой «Ревизора», Гоголь находил отдохновение в болтанке по Западу. Писал «Мертвые души», книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», работал над «Исповедью». Застряв за кордоном на 13 лет, помышлял оставить «это дело» насовсем и уйти в монастырь.
Переезжая с места на место, заморских чиновников поражал странным свойством вредного характера. Имея вполне надлежащий загранпаспорт, он отказывался предоставлять его полицейским. А уж ежели вынимал «паспортину», то ни за что не брал документ назад.


Однажды попросил Николая I выдать ему «пашпорт чрезвычайный, в котором бы великим именем Вашим склонялись все власти Востока к оказанию покровительства всюду, где буду проходить я». Мол, подай такую бумажку, чтоб всем бумажкам – бумажка! Царь насупился: «Таковых особливых документов у нас сроду не бывало».


Сергей САС, Алматы