Главная  /  Статьи  /  Пророка нет в отечестве своем

Пророка нет в отечестве своем

Сергей Сас
252
Пророка нет в отечестве своем скачать фото
С библейских времен известно, мол, все талантливое – за тридевять земель, а рядом – невзрачная серость

Иван Бунин, получивший Нобелевскую премию, сетовал: «Мне шлют приветственные телеграммы чуть ли не из всех стран мира, – отовсюду, кроме России!»; нобеля Джона Голсуорси коллеги по перу втоптали в грязь вскоре после смерти: «Его боготворят в России, – скептически высказался Энтони Берджесс, – а у нас дома читают только посредственности». Не зря же автор «Саги о Форсайтах» назвал Англию «островом фарисеев». Он предвидел посмертный укол. Стендаля тоже не сразу заметили земляки. Видно, во Франции не нашлось Пушкиных и Толстых, по достоинству оценивших безупречное перо.


Примеров безучастности к выдающимся землякам не счесть: Левше, подковавшему блоху, воздали должное в Англии, а дома упекли в психушку; «За границей я добился литературного признания раньше, чем на родине», – сокрушался немецкий писатель Лион Фейхтвангер; ему вторил русский философ с мировым именем Николай Бердяев: «Есть только одна страна, в которой меня почти не знают, – это оте­чество».


Загранице нравилось потешить себя показной любовью к инородцам. За версту чуя доморощенных гениев, усмехаясь над ними, а точнее – не замечая их, она упивалась чужаками. Роман Драйзера «Сестра Керри» вначале громко прозвучал в Англии, а уж затем в Штатах; основной закон электрической цепи физика Георга Ома Германия признала последней. Очнулась, словно током ударило.


В Италии за картину «Последний день Помпеи» Брюллов удостоился небывалой любви, прежде ни с чем несравнимой: при появлении Карла в театрах возбужденная публика в азарте вскакивала на ноги, неизменно следовала за ним, ловила взгляд и размахивала шляпами. Восторг прессы, обожание коллег, народное ликование. Триумф, фурор, поклонение! В избыточной мере.


Ах, как давно благословенные Апеннины не бросались в объятия чужеземцу! Герой по достоинству награжден размещением «Автопортрета» в увенчанной славой Галерее Уффици во Флоренции среди созвездия иностранцев: Дюрера, Рубенса, Рембрандта, Ван Дейка, Веласкеса. Галерея самых достойных лиц…


Затем «Помпею» отметили золотой медалью в Париже, а уж потом к бражному чану с фимиамом потянулись за красным словцом журналисты, критики, поэты.


Горечь из кубка унижения


Вскоре Италия вновь пережила наивысшую степень влюбленности. На сей раз девятый вал южной страсти испытал Иван Айвазовский. Бурлеск, бурные овации, расточительные на похвалу статьи, пышные приемы. С Иваном накоротке вышагивал папа Григорий XIV, приобретший «Хаос» для Ватикана – необычайная милость верховного понтифика. С Парижем, правда, Айвазовскому подфартило больше, чем Брюллову. В свой второй приезд его наградят орденом Почетного легиона – редчайший для иностранца случай в истории Франции. «Ваш талант прославляет Ваше отечество», – скажет мастеру живописец Орас Верне.


Петербург и Москва продублируют нижайший поклон Европы. А куда деваться?


Такое происходило неизменно и, как всегда, с опозданием, неловким замешательством, извинительной улыбкой, скрывающей то ли ревность, то ли злобу на собственную недальновидность.


Но одна ли Россия каялась в близорукости? Английская публика роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» не приняла на дух. И стоило Парижу проявить заинтересованность, как Лондон тут же растолкал всех у прилавка: «Ну-ка, покажите, что это он там насочинял».


На пять лет Швеция приютила чеха Бедржиха Сметану, принявшего официальное приглашение из Гетеборга; Англия заняла центральное место в сердце немецкого еврея Феликса Мендельсона, по странному стечению обстоятельств получавшего почетные предложения из Дюссельдорфа и Лейпцига лишь после поучительных аншлагов и невероятных сборов в Париже, Вене и Лондоне. Мендельсон навсегда запомнил этот афронт.


Австрийца Антона Брукнера всегда теплее встречали в германских городах, нежели в Вене; француз Гектор Берлиоз срывал аплодисменты всюду, кроме Парижа; русский Александр Даргомыжский в зарубежных турне утолял жажду из бокала честолюбия, а дома пил горечь из кубка унижения. Разве не печально, что на закате жизни – ни часом раньше – он с теплом вспомнил небывалый столичный прием: «Наконец-то публика раскусила мою музыку…»


Это произошло в 1865 году. Так уж сложилось, что на праведный путь Даргомыжского трижды «подталкивали» знаменитости. Первым оказался Глинка, вдохнувший в Сашу надежду. Фортепианные пьесы и арии, романсы и песни принесли известность. Он отбыл в Европу и покорил ее. Вернувшись, принялся сочинять оперу «Эсмеральда», в Петербурге встреченную весьма холодно. Огорченный Александр Сергеевич остановил работу над «Русалкой» и прервал публичную музыкальную деятельность. Взять себя в руки его подвигла любовница Тургенева Полина Виардо, ставшая второй «палочкой-выручалочкой». Композитор приободрился, завершил «Русалку» и пережил новую катастрофу – сюжет из крестьянской жизни аристократы отвергли. К тому же подвели пыльные декорации и ветхие костюмы. Композитор опять умчался за границу за аплодисментами.


Третьей удачей стала встреча с тенором Комиссаржевским, по существующему тогда положению имевшему право выбирать для бенефиса любой спектакль. Он потребовал «Русалку»! И добился нежданного успеха! Накануне рокового часа.


Берлиоза настигла посмертная слава. Его похороны были заурядные: извещение о погребении отпечатано на дешевой бумаге, катафалк низшего разряда, всего один венок от Гренобля. Ничего общего с пышностью, которой Франция окружила прощание с итальянцем Россини и немцем Мейербером. Гениального маэстро, слишком поздно провозглашенного главой музыкальной школы, Франция провожала с каким-то презрением.


Обычное дело. Италия не заметила кончину изобретателя фортепиано Бартоломео Кристофори. По иронии судьбы, только здесь не прижился новый инструмент!


Так стоило ли искать счастья в родных пенатах?


Ордена не надо


Всего три картины Гюстава Курбе, упорно отвергаемые жюри Салона, за семь лет попали на выставки. За первые десять лет он не продал ни одного полотна! Однако художник был настойчив в воплощении своих идеалов. Не обращаясь к нереальным сюжетам, писал окружающий мир таким, каким видел, полагая, что живопись должна критиковать и исправлять пороки общества. Курбе изображал дробильщиков камней, деревенских барышень, морские виды и сцены охоты.


В 1855 году, после того как его работы не приняли на Всемирную выставку, раздосадованный художник возвел собственный павильон – всем чертям назло! Оказалось, не всем! Пока Франция не принимала Гюстава на дух, Германия и Голландия, Бельгия и Англия захлебывались от восторга – он получил Золотую медаль от Леопольда II Бельгийского и Орден св. Михаила от Людвига II Баварского. Париж немедленно подсуетился, позвякивая орденом Почетного легиона. Но Курбе демонстративно отказался от награды.


Горько и унизительно, что творцов искусства и науки, отмеченных замечательными достижениями, на родине игнорируют и забывают. Подвиг польского натуралиста и географа Павла Стшелецкого, изучавшего неблизкие края Северной и Южной Америки, соотечественников не интересовал ни в малой степени: не потому ли последние двадцать лет он обитал в Лондоне, с почестями похоронившем его, а Польша отделалась крохотным некрологом в газете. Исследования венгра Арминия Вамбери, положившего здоровье на поиски прародины, земляков ничуть не тронули, и он тоже перебрался в Туманный Альбион.


Артиллерийский поручик Глеб Котельников напрасно обивал пороги военного ведомства – деньги на ранцевый парашют выделил ему крупный деляга и купец Ломач, изготовил несколько опытных образцов и укатил с ними на Елисейские поля. Показательные выступления превзошли всякие ожидания. Продувная бестия не устоял перед искушением и, накануне Первой мировой, сбагрил патент французскому правительству. Россия в очередной раз осталась ни с чем, а заграница – со спасительным зонтиком над головой.


Однажды покинув город Клазомен, мыслитель Анаксагор не помышлял туда вернуться, о чем таинственно заметил, указав перстом на небо: «Та родина очень интересует меня. И только она». Столь же безучастен к домашнему очагу был он и на скорбном одре: отговаривая друзей и учеников от намерений захоронить его прах среди отеческих камней.


С отчизной у него были свои счеты. Как и у великого сказочника Андерсена. Почти всю жизнь он просидел в Копенгагене. Измотанный критикой, в одном из писем назвал Данию «такой же гнилью, как гнилые острова, на которых она выросла». Что ж, родина слишком долго не замечала его.

 


Сергей САС, 
Алматы

 

Тематика:   Отечествоталантгоречь

Смотрите также: