Главная  /  Статьи  /  Ну и приемчики у вас

Ну и приемчики у вас

Сергей Сас
153
Ну и приемчики у вас скачать фото
Богатый пензенский помещик Николай Струйский, пытаясь создать в своей усадьбе атмосферу поклонения музам, возвел на верхнем этаже роскошного дома кабинет «Парнас»

В закрома никого не впускал, ибо не желал «метать бисер перед свиньями». Буйно страдал стихосложением и книгопечатанием, доведенном до совершенства. Да не абы как: выписывал из-за границы станки и шрифты, бумагу и ткани. Вирши строчил запоем, печатал на атласе или александрийской клееной бумаге. И отсылал оные матушке Екатерине II. Мемуаристы отзывались о плодовитом Струйском как о чудаке-графомане. Державин иронизировал: «По имени – струя, а по стихам – болото».


Когда вдохновение кружило голову, барин переодевался Аполлоном и на пару суток возносился на «Парнас». Без сна и пищи. Кабинет содержал в немыслимом беспорядке, запрещал вытирать пыль, которая лежала толстым слоем и, по его представлению, служила стражем святилища, ибо позволяла «тотчас видеть, не захаживал ли сюда посторонний». Дело в том, что во времена бунта Пугачева его родичей вырезали, и помещик боялся крепостных.
Замечательный писатель Иштван Рат-Вег в «Комедии книги» писал: «Иллюстрированные семейные издания рассказывали о странных приемах, с помощью которых писатели, ученые и артисты раздували в себе затухающее пламя творчества». Каждый высекал искры по-своему.
Бывало так, что у них даже подходящее место отсутствовало. Допустим, в никудышных условиях Агата Кристи урывками мастерила детективы: приткнувшись к обеденному столу или к умывальной тумбочке в спальне: «Я испытывала неловкость при желании «идти писать». Но если удавалось уединиться, то забывала обо всем на свете».


Человека с пером лучше не трогать
Творцы неохотно окружали себя безделушками, украшениями и пышной мелочью. На круглом столе у Пушкина под рукой были лишь бумага, чернильница, перья, графин с водой и банка с крыжовником. Подчеркнутая простота царила в кабинете Льва Толстого. За стенкой широко, сытно и богато, а в мастерской тихо и непритязательно. Вольфганг Гёте, превративший дом в музей, для трудов праведных выделил келью, в которой ничто не цепляло взгляд. Ни грамма лишнего. Композитор Этьен Мегюль, осознавая, что жизнь преходяща, ставил на рояль человеческий череп и извлекал неведомым путем стремившиеся к сердцу ростки мелодий. Словно доктор Фауст. Однако не всем мил такой минимализм.
Перед тем, как пробежаться по клавишам, Рихард Вагнер обыкновенно теребил разложенные на стульях яркие куски шелка, а Йозеф Гайдн будоражил взор блеском кольца с алмазом. Чехов держал на столе отцовский перстень с надписью «Одинокому везде пустыня», а революционеру Карлу Марксу, отрастившему эдемские кущи, одиночество скрашивала статуя Зевса Громовержца, видневшаяся за портьерой. Вместе они метали молнии и разрушали старый мир.
Кабинет был крепостью. Гюстав Флобер создал нечто вроде скита – не пускал на порог друзей и запретил появляться возлюбленной Луизе Коле. Однажды она ослушалась – и вылетела за дверь. Но особенно опасен для окружающих в минуты духовного поиска был политический деятель и поэт Монктон Мильнс.
Уж если кто уронил фарфор в соседней комнате, излишне громко шаркнул ножкой или жар-птица вырвалась из рук, лорд пускал в ход острые предметы: превращал в щепки письменные столы, вспарывал обивку кресел, пускал на лоскуты шторы и даже любимое платье жены, подвернувшееся под руку! Сочиняя справную поэму или трактат об улучшении положения малолетних преступников, член парламента между делом под корень истреблял недвижимость! А ведь Иван Тургенев называл лондонского знакомца «хорошим литератором, самым любезным и обязательным человеком в мире».
Да уж, человеку с пером лучше не перечить.
Вот и Марк Твен никому не позволял приближаться к беседке, специально построенной на ферме, где строгал «Приключения Тома Сойера». По вечерам собирал родственников и читал то, что намарал за день. Немоготу и неохоту лечил шампанским, пивом, шотландским виски. Поэтому складно получалось не всегда. Скрипел пером с окнами нараспашку, на листах, прижатых кирпичами. Никто не смел нарушить эту тишь да гладь.
Только крайняя нужда заставляла домашних трубить в горн! Это означало, что наведались важные гости.
Кстати, в божественные минуты управления поэтическим миром Аполлон Струйский прерывался на миг, дабы отдать хозяйственные приказы с капитанского мостика «Парнаса». Выходил на балкончик и повелевал.


У каждого своя стратегия победы
Вогнать творца в состояние эйфории, повышенной возбудимости или подпалить одухотворенным огоньком могли самые необычные вещи. Ян Парандовский в «Алхимии слова» отмечал, что бравое состояние придавало Леонардо да Винчи благоухание лаванды, Йенсу Якобсену – гиацинтов, Болеславу Прусу – ядреных духов. Фридриха Шиллера приводило в чувство амбре гнилых яблок в корзинке. Вдохнул парфюм – и в строю!
Работая над рукописью, он всегда держал ноги в холодной воде, Бальзак стоял босыми ногами на студеном каменном полу, Бетховен выливал на голову ведро ледяной воды и шлепал к роялю. Полагая, будто моржевание стимулирует работу мозга, он был крайне удивлен необычному способу Жан-Жака Руссо выпрямлять собственные извилины. Немцу были непонятны философские заморочки француза, подпитывать творческую деятельность обжигающими лучами в полдень. Иными словами, он парился с непокрытой головой на солнцепеке.
Ну что за чушь!
К слову, писатель Пьер Борель д’Отрив, разочаровавшись в литературе, избрал для себя, пожалуй, самый оригинальный способ смерти: умер под жгучим африканским пеклом. Отказался уйти в тень и рухнул от солнечного удара.
В самом деле, у любого рыбака или охотника свои хитрости и секреты, закорючки и закавыки. Есть сотни способов добыть щуку, утку или кабанчика. Нужно пройти версты, выбрать скрад, слиться с природой и затаиться.
Но не все так однозначно. По сути, баснописец Лафонтен, промышлявший в том же животном мире, подгоняемый вдохновением, часами метался по городу, жестикулировал, кричал, декламировал, не обращая внимания на прохожих. Умел отключаться, как и Глюк: «Прежде чем приступить к работе, стараюсь забыть, что я музыкант».
Микеланджело игнорировал базовые правила гигиены. Редко купался и спал в обуви. Он считал, что, не раздеваясь, можно надолго сохранить вдохновение, «оседавшее на одежде». Струйский бы подтвердил.
В нечистоплотности своей гений Возрождения был не одинок.
Жорж Сименон занашивал одежду до дыр. Режим не соблюдал, по две-три недели работал, гулял, спал. На вахту заступал тупо, упрямо, в драных портках и без возвышенного чувства. Но с тем же результатом, с каким Джон Китс снимал с вешалки парадный костюм, чтобы написать стихотворение, натуралист граф де Бюффон пристегивал шпагу и посыпал парик рисовой мукой, чтобы продолжить «Всеобщую историю». Сименону не понять, почему Эдуард Мане живописал картины в сюртуке и цилиндре, а композитор Йозеф Гайдн не только надевал лучший наряд, но и менял белье! Как перед генеральным сражением!
Впрочем, и для Маргарет Митчелл пишущая машинка не казалась атрибутом праздника. Во время работы над «Унесенными ветром» она натягивала рабочий комбинезон, словно отправлялась в гараж скручивать гайки. Забавным покажется и то, как без лишней помпы дамы относились к литературным занятиям. Теряя сюжетную нить, Шарлотта Бронте искала клубок на кухне, где обдумывала очередную сцену во время чистки картофеля. Именно на кухне – за мытьем посуды – Агату Кристи чаще всего посещали оригинальные идеи!
Подобных нелепых мостиков на созидательном пути, скрывавших обрывы и провалы, множество. Чтобы восстановить утраченную бодрость духа, драматург Генрик Ибсен рвал в клочья газеты, а мазохист-математик Блез Паскаль возвращал свежие силы ударами локтя по поясу, усеянному гвоздями! Укололся – и на баррикады!
Не всегда войти в историю удавалось, сидя за столом. Стоя за секретером, работал Хемингуэй, за письменным бюро – Гоголь, Менделеев. Чтобы исключить соблазн, литературовед Рейман из комнаты убрал стулья, кушетки, диванчики. Как рассказывала Панаева, Белинский долго сидеть не мог, потому как у него тотчас начинала ныть грудь. Однажды он подошел к конторке, извинился и взялся за перо: «В типографии ждут набора, терпеть не могу, когда за мной остановка».
Порой первые фразы Сомерсет Моэм придумывал, лежа в ванне.
Достоевский диктовал на кровати, отвернувшись к стене. Апухтин фантазировал на кушетке, Пушкин – на диване, опуская исписанные листы на пол. Лауреат Пулитцеровской премии Эдит Уортон – в постели, сбрасывая страницы на коврик, где их подхватывала секретарша. В постели занимал боевую позицию Марсель Пруст. Чтобы не уснуть, глотал кофеин в таблетках, для полной надежности заедая их вероналом. Ему казалось, что физические страдания способствуют достижению высот в искусстве.
Если блестящий юрист Жак Кюжа по барской прихоти составлял труды, лежа на животе, то драматург Вилье де Лиль-Адан писал на полу вынужденно, ибо остался без мебели после конфискации имущества. Но радикальнее всех действовал поэт Джон Мильтон.
Пока был в силах, диктовал дочерям «Потерянный рай» в кресле. В последние годы устраивался на диване вверх тормашками. Опуская голову к полу, вызывал сильнейший прилив крови и провоцировал поток мыслей.
Успех поэмы был невероятный!


Сергей САС, 
Алматы