Главная  /  Статьи  /  Уже достали ваши манеры

Уже достали ваши манеры

Сергей Сас
161
Уже достали ваши манеры скачать фото
Не понять этих великих с энциклопедической полки: то ли безобидные чудаки, то ли клинические

Каждый развлекался по-своему, по персональному рецепту прокачивал творческую мускулатуру.


Американский изобретатель фотографии Джордж Истмен как-то заявил подчиненным: «В рабочее время мы создаем материальную базу, а в свободное – духовную». Истмен, конечно, умница, но разве могут вполне справные ларцы, мастерски выточенные на токарном станке в неурочный час, представить потаенную суть автора «Толкового словаря» Владимира Даля? И так ли уж важны для мировой культуры дилетантские навыки знаменитостей, которые они развивали в минуты отдохновения? Забавными, но не более, могут показаться хобби известных людей.
Отъявленными рукодельниками прослыли Николай Гоголь, Дмитрий Менделеев, Лев Толстой. Первый вязал на спицах теплые шарфы, кроил сестрам платья, шил шейные платки и ткал пояса; второй переплетал книги и сколачивал сундуки. На этот счет есть необыкновенный анекдот.
Однажды в лавке, где химик закупал куски кожи, покупатель поинтересовался у продавца: «Кто это?» – «Ну как же! Его все знают! – важно ответил купец. – Известный чемоданных дел мастер Менделеев!»
Третий тачал обувь для родственников и друзей: штиблеты для любезного друга Фета и сапоги для зятя Михаила Сухотина. Потомственный дворянин Тульской губернии двое суток безуспешно разнашивал кирзу, а когда отчаялся, приставил их на полке к 12-томному собранию сочинений «зеркала русской революции», сопроводив запиской: «Последнее произведение графа Толстого». По другим сведениям, прикрепил ярлычок с надписью «Том XIII».
Что же касается хромовых штиблет, Афанасий Фет выдал башмачнику свидетельство о получении ботинок на толстой подошве. Мол, сшиты по заявке автором эпопеи «Война и мир», получившим по исполнении заказа шесть рублей. «Действительность всего указанного удостоверяю подписью с приложением моей печати. 
А.А. Фет. 15 января 1885 года». В завершение благодарственного письма поэт отметил, что сия поделка превосходит все, что чеботарь создал прежде. И в качестве утешения признался: «Мне тоже кое-что удалось: на даче построил баню, это – мое лучшее произведение».
Наедине с собой
Самоделки Толстого, наделенные «страшным скрипом», до сих пор украшают музей-усадьбу в Хамовниках. К сожалению, невероятные коллекции обуви крупного земле­владельца Фрэнсиса Эгертона и музыканта Эрнеста Кабанера пришли в негодность, хотя драгоценные экземпляры никто не натягивал на ноги. Делец, расставив туфли вдоль стены в прихожей, использовал их в качестве календаря. Новый день – новые шузы. Титул и внушительное состояние позволяли обновлять ежедневник.
А композитор выращивал в них цветы!
И это неудивительно, если ради разведения флоры римский император-огородник Диоклетиан покинул престол. В свое время писатель Эдвард Фицджеральд, не помышляя о славе и гонорарах, возился в теплицах и парниках, а его коллега Ричард Додридж Блекмор, став признанным автором, главным делом жизни продолжал считать садоводство. Композитор Этьен Никола Мегюль, «Походная песнь» которого не уступала в популярности «Марсельезе», был известным в Париже селекционером. Профессионалы так и прозвали его – «сумасшедший тюльпанист».
Оранжерейные предпочтения физика Лоренса Брэгга продолжались всю жизнь. Став богатым и знаменитым, он не заперся в лаборатории, а втихаря устроился садовником на полставки! Однажды его раскусили. Нобелевский лауреат смутился, а потом перевел свое идиотское положение в область шутки, сказав, что за букет фиалок готов пожертвовать даже университетской кафедрой.
Иное дело позор Эрнста Геккеля, немецкого философа, естествоиспытателя и художника. Имея медицинскую практику, здоровьем пациентов интересовался меньше, чем гербария­ми. Он сутками пропадал на природе, собирая экземпляры редких трав и наблюдая подводный мир. А чтобы ничто не мешало в изысканиях, назначал больным время приема в 5–6 часов утра! Конечно, страждущие на пороге не толпились.
Позже Геккель добил свою репутацию хвастливым признанием в том, что его навестили всего три пациента. Впрочем, этот натянутый юмор никого не развеселил.
Однако причуды известных людей интересны хотя бы потому, что некоторые из них выходят за рамки здравого смысла. Например, времяпровождение писателей Лескова и Чехова могло насторожить психиатров – здоровы ли они? Однажды кто-то застал Лескова за проведением нелепого опыта: на фарфоровую чашку писатель бросал пушинки ваты и прислушивался, издаст ли сия бомбардировка звуки? За необычным поведением Чеховым в ялтинский период его жизни наблюдала Мария Павловна.
Она вспоминала, что брат подсаживался на корточки к куче булыжников в саду и долбил их молотком, превращая в крошку. О некоторой неадекватности писателя поведал Горький в книге «Люди наедине сами с собой», посвященной чудачествам современников, за которыми ему довелось подсматривать: «Я видел, как Чехов ловил шляпой солнечные лучи. Дело кончилось полным крахом».
Горький пытался оправдать коллегу: у каждого были индивидуальные методы проникновения в подсознание и управления им.
Странные слухи ходили и о голландце Герарде Дау. Говорили, будто художник входил в мастерскую на цыпочках, подолгу сидел перед картинами – выжидал, когда осядет легкая пыль, только что поднятая им, и только потом открывал плотно закрытые ящики, в которых хранились полотна, краски и кисти.
Кто знает, была ли это гигиеническая предосторожность или маниакальная церемония?
Технический гений Никола Тесла не прикасался к предметам, если на них садилась муха; за трапезой пользовался 18 салфетками. Мнительный композитор Александр Скрябин на улицу без перчаток не выходил, денег в руки не брал, за чаепитием предупреждал, чтобы сушку, упавшую с вазы на стол, не поднимали, ибо скатерть полна микробов. И умер от нарыва на верхней губе. Его сгубила инфекция, которой он так боялся.
А чем оправдать дикий ритуал Иммануила Канта, разыгрываемый еженощно перед тем, как отдаться в объятия Морфею? Это был цирковой номер с чудесами, кувырками и немыслимыми мерами предосторожности: «Ложась в постель, он вначале садился на кровать, протаскивал угол одеяла за спиной через одно плечо к другому, а затем – с какой-то особой сноровкой – оборачивал вокруг себя другой угол одеяла. И опутавшись словно в кокон, ожидал сна».
Чудак да и только. Однажды, при переезде на новое место жительства, чтобы не растерять бытовую мелочь, переписал все свое имущество. Скромный скарб философа состоял из тридцати наименований, способных разместиться в одном дорожном бауле Менделеева.
Зонт, шуба и тухлая селедка
Если дрему Кант нагонял без свидетелей, то повадки поведения иных господ наблюдали все. Парижский хлыщ Теофиль Готье, имевший весьма колоритную внешность «и кудри черные до плеч», при любой погоде держал зонтик раскрытым. Никогда не расставались с этим предметом обихода историк Томас Арнольд, математик Мари Ампер и физиолог Эрнст фон Брюкке. Студенты трепетали перед взглядом мэтра, способным «заморозить рыбу». Впрочем, холода Брюкке и сам не выносил: его голову прикрывал шелковый берет, ноги укутывал шотландский плед, в углу кабинета стоял прусский зонт, его спутник даже в самые ясные дни.
Но если раскрытым в июле зонтиком можно объяснить намерение уберечься от солнечного удара, то как «извинить» шубу в летний день? В обычной жизни адвокат Александр Урусов был рассеян и неуклюж, а в суде современников поражала его барственная фигура и удивительный голос с «ледяными нотками». Сестра князя, сопровождавшая его в поездке по Франции, вспоминала: явившись на обед к члену французской королевской семьи без галстука, он вызвал неловкость, а ежедневными гуляниями – испуг и усмешки парижан: «Независимо от сезона он носил меховую шапку набекрень и огромную шубу».
Это был защитник-литератор, параллельно с адвокатской практикой активно выступавший как художественный критик. Замечаний князя побаивался Чехов. Он писал Ленскому: «В понедельник читаю в Литературном обществе новый рассказ. Придется подставить шею под удары таких неотразимых диалектиков, как адвокаты Андреевский и Урусов».
Зря боялся. После премьеры «Чайки», холодно принятой публикой, Александр Иванович произнес настоящую судебную речь в ее защиту.
Впрочем, парижанам не привыкать к издержкам моды. Во время визита во Францию в качестве посла США Бенджамин Франклин шокировал Руссо и Вольтера не только эрудицией, но телогрейкой и шапкой из куньего меха. Высший свет простил заморскому гостю причуду и примерил новинку. Тем временем Франклин под шумок подписал с Францией торговый договор, а с Англией – мирный. Он таких дел наворотил в политике, что смел игнорировать законы моды.
Под окрики и смешки чуть было не попал и просветитель Дени Дидро, за особые заслуги получивший от Екатерины II собольи меха: «На кой черт мне доха в Париже? – расстроился философ. – Может быть, Вольтеру отдать – он боится сквозняков, потому зимой и летом ходит в шапке».
И отказался от сибирской роскоши.
Спустя два века в Париже ничто не изменилось: испанский художник Сальвадор Дали позволял себе прогулку по летнему Парижу в меховой шубе или выгул муравьеда на Елисейских полях. Иногда надевал шляпу, украшенную тухлой селедкой.


Сергей САС, Алматы