Главная  /  Статьи  /  Приходите, тараканы, я вас чаем угощу

Приходите, тараканы, я вас чаем угощу

Сергей Сас
1228
Приходите, тараканы, я вас чаем угощу скачать фото
Никто не видел Теодора Драйзера с газетой на диване

Он или кропал романы, или, согласно воспоминаниям современников, драил пол и шуровал половой тряпкой, подметал коврики и пробегал по мебели влажной тряпочкой. Гамлетовским вопросом не задавался: быт превыше всего! Начищал квартиру перед тем, как писать; закатывал рукава перед прогулкой ради того, чтобы вернуться в ухоженное гнездышко; скоблил посуду сразу, как только гости расходились по домам. Он не терпел их. К генеральной уборке никого не принуждал. Надевал фартук, брал метлу и устраивал санитарный день.
 

Он был таким же чистюлей, как и Белинский. Их обоих раздражали хлебные крошки или пятна на скатерти, одежда веером и «завалы» на письменном столе. Критик ворчал, если кто-нибудь пачкал паркет или сорил пеплом. Писатель сатанел, если еду, которую подавал, употребляли не согласно традиционным церемониям, а сикось-накось.

 

 

За годы совместной жизни с Сарой Уайт и Элен Ричардсон Теодор не раз восстанавливал правила игры, вычищал авгиевы конюшни и устранял анархию. Нетерпимый к самоуправству, вакханалию гвоздил окриками капрала с сержантскими ухватками.

 

Так он формировал условия общежития, учитывая материальное положение, индивидуальные вкусы и внутренние социальные скрепы.

 

До 1851 года, пока Тургенев не получил наследство и не приобрел право равенства с важными гостями певицы Полины Виардо, на званые вечера его не приглашали и он коротал время в кабинете ее мужа, с которым вел пространные разговоры об охоте. Квартиры в столице не имел и потому жил на даче в Парголове.

 

 

Лето здесь устанавливалось медленно. Дни сырые, редко без дождя, с пронизывающим ветром. Но это все равно жизнь на природе. С 1844 года между городом и лесным массивом сновали 12-местные дилижансы, 25 копеек за место. Петербургские дачные окрестности, посещаемые поэтами, художниками и композиторами, упомянуты во многих мемуарах знаменитостей. Здесь снимали углы Белинский, Некрасов, Тургенев. Об их жизненном укладе свидетельствовала писательница Авдотья Панаева.

 

Однажды Белинский раззадорил Тургенева обидным упреком, дескать, все только и говорят о тонких блюдах нанятого на сезон повара, только и слышна разноголосица восхищенных гостей, удостоенных чести вкусить кулинарные шедевры и испить горячего пунша! Мол, когда же Иван Сергеевич пригласит к себе приятелей из журнала «Современник» отведать яств! Ждем-с…

 

Напроситься к Тургеневу на обед не являлось нарушением норм приличий. Он же не краснел, бывая неделикатным, некорректным и бестактным. Довольно того, что утомил окружающих громким и бесцеремонным восхищением примадонной Виардо. Такого крикливого влюбленного нужно было еще поискать!

 

Лукаво и прямодушно загнанный в угол, Тургенев дал слово закатить пир на весь мир и, не мешкая, назвал день гулянки.

 

Но вот промашка – с ним не раз случалась оказия – по рассеянности он забывал о визитерах.

 

Итак, шестеро петербуржцев наняли коляску и отправились Парголово. Однако Тургенева на месте не оказалось. Повар гулял в трактире, про роскошный обед барина ничего не ведал, а кучер не хотел везти обратно, пока не отдохнут лошади. Короче, пришлось разбивать походный лагерь у порога дачи.

 

Во втором акте дурной пьесы явился хозяин и, согласно жанру, побожился, что гости зря ерепенятся, ибо фестиваль назначен на следующий день.

 

Но не возвращаться же в город на пустой желудок!

 

Обед приготовили на скорую руку – исключительно из тощих куриц с обыкновенной мадерой. Поварскими талантами здесь не пахло, и Тургенев, дабы реабилитироваться, предложил кутнуть в воскресение… Конечно, ему не поверили.

 

Это был уже второй раз, когда он оставлял гостей с носом.

 

Крысы, клопы, блохи

 

Панаева окропила ядом не только это событие. Отменная язва, она многим подпилила биографии. Понять ее можно: не повезло ни с родителями-артистами, ни с мужьями-беллетристами. Температуру в доме создавали деспотичная картежница-мать и заядлый бильярдист, жестокий, взбалмошный отец. Вернувшись домой после спектакля, Яков Григорьевич Брянский находил у себя множество господ, играющих в карты на нескольких столах.

 

Поужинав, отправлялся спать. Был ленив по натуре и любил спокойствие. Ни к кому никогда не наведывался, а у него бывали все. Кстати, не любил навещать знакомых писатель Анри Труайя, а Сара Бернар «ненавидела наносить ответные визиты», но гостям была всегда рада.

 

Под благословенным парижским небом не всем жилось сладко. К убогому жилищу поэта Альфреда Жарри вела винтовая лестница, украшенная кровавыми отпечатками ладоней; за дверью скрывалась крохотная каморка, задрапированная черным бархатом, обвешанная распятиями, кадилами и совами. У кровати отсутствовали ножки. Здесь никогда не случалось винных посиделок и шумных вечеринок, ибо ни встать, ни сесть, ни разогнуться. Кто ж к нему пойдет – хозяин не выдался ростом и подпирал потолок.

 

В подобной квартире, состоявшей из одной низкой комнаты и двух полутемных чуланов, куковал экономист и медик Франсуа Кенэ. Тем не менее она прославилась как излюбленное место сборищ ученых, философов, писателей, сплотившихся в начале 50-х годов XVIII века вокруг «Энциклопедии». Жил скромно, звезд с неба не хватал, собирая у себя лучших грандов искусств и наук.

 

О писателе Барбэ д’Оревильи Анатоль Франс рассказывал: «Я частенько заглядывал в комнатушку на улицу Русселе, где он прожил тридцать лет в благородной бедности». Одетый в красное, Барбэ исключительно для себя носил давно устаревшие кружевные галстуки и манжеты, как у мушкетеров. Надо было слышать, как он, гордый и великолепный, оправдывал голые стены трогательной ложью: «Свою мебель и ковры я отослал на лето в деревню». Барбэ забыл, что Анатоль бывал у него и раньше.

 

Зачем обманывал тот, чье красноречие – изысканные словесные образы и неожиданные обороты – сглаживало запустение? Он один выполнил работу десятков живописцев, украсивших полотнами убогое жилье – знаменитое общежитие «Улей», открытое меценатом и скульптором-любителем Альфредом Буше.

 

 

Трехэтажную ротонду, представлявшую на Всемирной выставке 1900 года павильон бордоских вин, Буше превратил в колонию из полутора сотен ателье-студий, которые сдавал за су бедным художникам и литераторам. В коммуналке начинали свой нищенский путь Модильяни и Шагал, Сутин и Цадкин… В клетушках отсутствовало электричество и отопление, зато в изобилии водились крысы, клопы, блохи.

 

Здесь властвовали коммунистические принципы – право на общую корку хлеба, дешевых моделей и кислое вино. Иногда консьержка мадам Сегондэ варила голодной братии «суп из трех круп», иногда ватага непризнанных гениев отбивалась от пьяных мясников с соседней скотобойни Вожирара, являвшихся по вечерам «мутузить художников».

 

Живут же люди

 

Бывал здесь и поэт Максимилиан Волошин, примерно в то же самое время построивший дом в поселке Коктебель, куда всякий раз возвращался из отечественных и европейских турне. Его житие напоминало атмосферу «Улья». Особенно в гостевой сезон, когда в Крым стремились обитатели столиц. Не случайно в семейном обиходе появилось слово «обормотство», шутливо определяющее стиль поведения квартирантов. Корни этого явления – в прирожденной самобытности поэта: в его мышлении и внешнем облике.

 

 

В знойном Коктебеле Максимилиан ходил босиком, в длинной холщовой рубахе с подпояской, а буйные волосы подвязывал ремешком. Постоянные мистификации, маскарады, несоблюдение общепринятых приличий в одежде и поведении навлекали на поэта нападки «нормальных» дачников, вызывали пересуды и насмешки окружных мещан, на которые главный «обормот» Волошин отвечал намеренным эпатажем.

 

Они чем-то походили друг на друга – Волошин и Хармс.

 

На квартиру к Хармсу мечтали попасть все питерцы. Считалось за честь продекламировать здесь свои стихи и не быть спущенным с лестницы. Но даже если приходилось получить по шее – это была знаковая отметина. По субботам сюда стекались сливки. Приходите, тараканы, я вас чаем угощу… Лучшие художники и поэты, музыканты и писатели играли в фанты или на фисгармонии, шумно пили и задорно хохотали.

 

Легендарной была даже комната, исписанная от пола до потолка афоризмами. Один более всего запал в душу: «Мы не пироги. Пироги не мы». Затем Хармс изречения истребил. К стене приколол лист в клетку со «Списком людей, особенно уважаемых в этом доме». Чести удостоились: Гоголь, Прутков, Бах, Глинка, Гамсун.

 

На столе – лампа с разрисованным абажуром из белой бумаги. На ней изображалось нечто вроде процессии – друзья с дамами, а в центре – сгорбленная фигура старого и разочарованного хозяина. Рядом – тень жены.

 

Всю жизнь он ждал чуда. Как Лев Толстой. Хармс чрезвычайно его ценил, а коллег, признанных и обласканных основоположников соцреализма, презирал. О них написал: «Я более позорной публики не знаю, чем Союз писателей».

 

На стенах висели портрет Хармса кисти Мансурова, старинная литография, изображавшая усатого полковника, и беспредметная картинка в духе Малевича, черное с красным, про которую Хармс говорил, что она выражает суть жизни. Между окон стояла фисгармония.

 

По комнате Даниил Хармс любил разгуливать голым. Старуха, жившая напротив, подглядывала в окно. Караулила. Дождавшись момента, вызывала милиционера. Но тот не успевал изобличить нудиста. Хармс вовремя накидывал брюки.

 

Сергей САС, Алматы

 

Тематика:   Теодор Драйзер