Главная  /  Интервью  /  Музыкальный критик Артемий Троицкий прочёл в Алматы лекцию об истории русского рока

Музыкальный критик Артемий Троицкий прочёл в Алматы лекцию об истории русского рока

Константин Козлов
2215
Музыкальный критик Артемий Троицкий прочёл в Алматы лекцию об истории русского рока

Артемий Троицкий – культовый персонаж. В мире журналистики он, пожалуй, первый и единственный ярый пропагандист рок-музыки в СССР, и хотя сейчас его вкусы и пристрастия изменились, авторитет его по-прежнему высок. Все, кто пришел на его лекцию, могли не только услышать любопытные факты из истории русского и советского рока, но и послушать некоторые новинки, которые порекомендовал Артемий  Кивович. Сам Троицкий приезжает в Алматы уже второй раз и считает, что алматинская публика по-прежнему очень чутка и утонченна в вопросах музыкального вкуса. После лекции Артемий Троицкий ответил на вопросы «ЛИТЕР-Недели».


– Артемий Кивович, вы на своей лекции говорили, что сейчас русский рок переживает не самые лучшие времена. Многие считают, что это произошло из-за того, что с него слетел ореол запретности. Может, его следует на время запретить, в маркетинговых целях?
– В принципе, в России очень многие вещи происходят таким образом. Была страна дружеская, что-то там произошло и стала она вражеская – а Россия вроде как приподнялась с колен. НАТО было далеко – сейчас оно близко. Опять же спасибо Путину за это. Действительно, у нас многие вещи происходят по принципу «чем хуже, тем лучше». Так что в этом смысле, действительно, возможно, нужно еще больше нажать на рок-н-ролл, чтобы он сильнее от этого выиграл. Но есть одна существенная черта, которая отличает нынешнюю ситуацию от той, которая была в советское время. Тогда если нажимали, то деваться особо было некуда. Сейчас если нажимают: пожалуйста, границы открыты. Как было у Башлачева: «Вот тебе, приятель, и Прага, вот тебе, дружок, и Варшава»… Я не думаю, что запрет создаст какую-то особую творческую атмосферу. Просто еще больше народу будет из страны уезжать – это уже происходит. Но дальше может быть и хуже.
– В начале 80-х вы играли на соло-гитаре в группе «Звуки Му». Продолжаете ли вы сейчас музицировать?
– Я играл в нескольких группах еще до «Звуков Му», даже на бас-гитаре в школьном ансамбле. Что же до музицирования – нет, сейчас я этим не занимаюсь. Мне это неинтересно. Я и из «Звуков Му» ушел потому, что мне там скучно стало. Я люблю играть все время что-то новое, я не могу одну и ту же партию играть из раза в раз. И поэтому когда мы со «Звуками» репетировали в энергоинституте, тогда, в начале 80-х, Петя Мамонов мне постоянно говорил: «Не увлекайся экспериментированием, играй то же самое!» А мне это было невыносимо скучно. Поэтому я и ушел. Гитару я подарил и до сих пор не знаю, что с ней. Но сейчас существует такой проект  – может, когда-нибудь их привезут и в Алматы – «ОтЗВУКИ МУ», это практически тот же самый состав, но без Мамонова, но с многими другими интересными людьми. У них куча новых идей, несколько солистов: парни, девушки. В общем, этакий капустник на тему «Звуков Му» – я был первым солистом этого проекта. Но это было лет 10 назад. Так что всем промоутерам я бы рекомендовал привезти этот проект в Казахстан.
– Что скажете о нынешнем творчестве Петра Мамонова?
– Петя Мамонов – уникальный человек. Он всегда был самим собой, на сто процентов искренним человеком. Мы дружили с ним с начала 70-х годов, я был его первым слушателем. Петя всегда играл и изображал самого себя, поэтому в контексте рок-н-ролла это, наверное, выглядело абсурдно. Когда его Лунгин поставил в иной контекст, то Петя нашел в себе серьезные глубины. Я имею в виду фильмы «Остров», «Царь». Хотя одна из самых первых, если не самая первая роль Пети в кино опять же была здесь, в Казахстане, у Нугманова в «Игле», где он играл наркодилера. Петя вообще не меняется – каким он был, таким и остался.
– Сегодня в своей лекции вы много рассказывали об истории рока, потом даже ставили несколько треков тех групп и исполнителей, которых считаете наиболее интересными. При этом новая музыка частенько отсылает нас к старой, повторяется, цитирует. Есть сейчас в музыке нечто совсем новое?
– Нет, такой музыки нет. По крайней мере, судя по моему опыту, ровно 20 лет никаких открытий в музыке сделано не было. Что, в общем-то, вполне естественно. В истории человечества был такой период, как великие географические открытия, с XV по XVII век, когда все эти ребята: Христофор Колумб, Васко да Гама, Марко Поло, Магеллан, всякие там военные, купцы и т.д. – открывали новые острова, проливы, страны. Потом стали открывать что-то помельче: водопады, пляжи. А сейчас уже все открыто. В музыке примерно все то же самое: когда я услышал музыку, которая меня сильно удивила – это был 1993 год. Это был стиль драм-н-бэйс. Не могу не похвастаться: человеком, который мне ее предъявил, был Дэвид Боуи. И было это дома у Брайана Инна. Сидел я дома у Брайана в гостях, по русской традиции, на кухне. Позвонил Дэвид Боуи и сказал: «Ребята, у меня тут совершенно новая непонятная музыка, диджеи с западного Лондона подпольно ее делают, называется джангл – тогда это называлось так, потом это станет драм-н-бэйсом. Он принес какую-то 12-дюймовую «сорокопятку» без каких-либо опознавательных знаков. И там были эти бешеные ритмы, и мы сказали: «Да, это круто!» Потом Боуи сделал целый альбом в этом жанре.
Все, что было потом – построки, дабстепы – это вот эти пляжи и водопады на открытых континентах. Где-то интересная аранжировка, интересная смесь и т.д. Смешивали хип-хоп и кантри. Да, это было интересно, но в целом это не новое. То же самое творится и в современном изобразительном искусстве.
– Современное искусство вы тоже не признаете?
– Признавать – одно, любить – другое. И опять же смотря какое искусство. Я обожаю акционистов, Петр Павленский – это мой герой. Я с акционистами дружу со времен групп «Коллективное действо», «Чемпионы мира», «Мухоморы» и т.д. Я имею в виду все вот эти безмозглые инсталляции, видеоарт. Меня это ничто не торкает, но все на это набросились. Обидно, что на это бросаются те, у которых хорошо все получалось в живописи.
Но я не считаю, что у меня такое ощущение, что мы изменились, постарели, не можем воспринимать из-за наслоений старого. Я считаю, что у меня относительно незамыленный взгляд.
– Вы всегда говорите, что пропагандируете хорошую музыку. Так каков же ее критерий?
– На этот вопрос у меня нет точного ответа. У меня есть свои личные критерии. Я свои вкусы никогда никому не навязываю и не говорю, что это хорошо, а это плохо. Если это явная халтура, бездарщина и позор, то я об этом говорю открыто. Я считаю своим долгом просто предлагать альтернативу. Обычно вся массовая музыкальная жизнь топчется на очень маленьком пятачке: попсовый мейнстрим, роковый мейнстрим, тяжелая музыка. И если представить всю музыку в виде площади километр на километр,  то, что предлагаю я и другие энтузиасты – это максимум пять квадратных метров. А все остальное – хлам, который предлагает радио и ТВ. Массовая публика очень ленива – ковыряется в Интернете часами, ходит по магазинам. Но я не обвиняю их в этом – жизнь тяжелая, надо вертеться, и искать бисер среди барахла просто некогда. Это мало кто делает – я стараюсь это делать за других. При помощи радио, книг, еще раньше при помощи телевидения. К примеру, слушал человек всю жизнь только группу «Мираж». А тут он послушал что-то другое и открыл для себя параллельный мир.
– Многие отмечают, что в 90-е годы русский рок окончательно отказался от изысканной поэзии, как своей главной «фишки». Вы согласны с этим?
– Я бы не сказал, что отказался. Современная поэзия и современная музыка – это всегда были два разных мира. Я могу вспомнить только одного большого поэта, который бы работал в сфере рок-музыки. Это был Илья Кормильцев, светлая ему память. И был один серьезный рокер, достигший серьезных высот в поэзии, тоже ныне покойный Александр Башлачев. Я не считаю ни Шевчука, ни Гребенщикова, ни Макаревича, ни Летова какими-то серьезными поэтами. Леонарда Коэна в мире считают большим рок-поэтом, я этого тоже не разделяю. Это немного разные школы. Я сейчас занимаюсь немного политикой и могу провести параллель: политологи, которые тусуются на ТВ, и серьезные академические политисследователи.
Иногда бывают и интересные пересечения. Вот Вера Полозкова, моя бывшая студентка с журфака, была сначала блогером, потом стала поэтессой, сейчас выступает с группой. Она добилась успеха – по крайней мере в Москве ее выступления собирают полные залы. Насколько это органично – я не знаю. Я считаю, что она молодец, пускай дерзает. Мне нравятся ее стихи, но в сплаве с музыкой, на мой взгляд, это не работает.
– У вас богатый преподавательский опыт. Как вы можете оценить музыкальную грамотность современного поколения?
– Мне сложно сказать. Я преподаю до сих пор, но музыкальную журналистику я два года как не преподаю – сейчас осталась только культурология. Там я музыки касаюсь лишь опосредованно. Но у меня есть книга, где я касаюсь этого чуть глубже, называется она «Молодежные субкультуры. От денди и декабристов до гопников и хипстеров». Музыка все-таки там идет в качестве гарнира. Я думаю, что у нового поколения есть огромное преимущество – мгновенная доступность информации. Интернет – божий дар. Я тратил всю свою стипендию на пластинки на черных рынках, общался с криминальными элементами: контрабандистами, спекулянтами. Сейчас это все делается нажатием на ссылку на гаджете. Возможностям для музыкального самообразования сейчас нет предела. Пользуются они ими или нет – это зависит от конкретных людей. Бесспорно, что интерес к музыке раньше был острее. Но познаний у тех, кто хочет знать сейчас, не меньше.

Беседовал Константин КОЗЛОВ,

фото Ольги ЦЫГАНКОВОЙ, Алматы