Традиции служат общественным договором между прошлым и настоящим. Наука и технологии заключают такой же договор, но между настоящим и будущим.

Мне кажется, именно второго договора нам сегодня не хватает больше всего.

Мы часто говорим о необходимости сохранить свою историю, язык, культуру, национальную память. И это абсолютно естественно. Любое общество, утратившее связь со своим прошлым, рано или поздно начинает терять и само себя. Историческая память вовсе не роскошь. Она работает как один из механизмов общественной устойчивости.

Но возникает вопрос, который почему-то почти никогда не становится предметом общественного разговора. А кто отвечает за наше будущее?

Если традиции соединяют поколения, которые уже прожили свою жизнь, то что соединяет нас с людьми, которые будут жить через пятьдесят или сто лет?

Вопрос кажется абстрактным только на первый взгляд. На самом деле именно ответ на него определяет судьбу государств.

Общество выбирает, о каком времени думать

Есть известная фраза, которую приписывают Джону Голсуорси: «Если вы не думаете о будущем, у вас его и не будет». Обычно ее воспринимают как совет отдельному человеку. Но, возможно, гораздо точнее она описывает судьбу целых обществ. Потому что общество тоже постоянно выбирает, о каком времени оно думает больше.

Настоящее слишком короткое, чтобы жить только им. Поэтому коллективное сознание почти всегда обращено либо назад, к памяти, традициям, героям, историческим победам и трагедиям, либо вперед, к открытиям, технологиям, новым знаниям, будущим поколениям и еще не созданным возможностям.

Практически любое общество говорит, что одинаково ценит и прошлое, и будущее. Но если внимательно посмотреть, куда направлены его эмоции, общественные дискуссии, интеллектуальная энергия и символическое внимание, становится понятно, что равновесие встречается довольно редко. Одно время постепенно начинает вытеснять другое.

Мне кажется, Казахстан сегодня все больше начинает жить прошлым. Мы постоянно обсуждаем происхождение, исторические обиды, трагедии, кто был прав, кто виноват, какие традиции являются настоящими, что сохранилось, а что было утрачено. Мы спорим о событиях, которые произошли сто, двести, а то и триста лет назад, иногда с такой эмоциональной вовлеченностью, словно от правильного ответа зависит наше завтрашнее утро.

И почти не замечаем одной странной вещи. Мы значительно реже, а можно сказать почти никогда, спорим о том, каким должен стать Казахстан через тридцать лет. Какие университеты нам нужны. Какие научные школы мы обязаны создать. Какие технологии должны стать нашими собственными. Какие открытия будут делать наши дети.

Получается довольно необычная картина. Мы очень подробно обсуждаем людей, которых уже невозможно изменить. И гораздо меньше говорим о людях, которые пока еще даже не родились.

Возможно, кто-то скажет, что это нормально, ведь любой народ должен знать свою историю. Безусловно. Но одно дело знать историю, другое дело жить ею. История объясняет обществу, откуда оно пришло. На вопрос о том, куда идти дальше, она ответить не может. Будущее не лежит в прошлом готовым, его каждый раз приходится создавать заново.

Именно поэтому развитие начинается не там, где общество перестает уважать своих предков. Развитие начинается там, где уважение к предкам перестает заменять ответственность перед потомками.

Здесь стоит сделать одну оговорку. Народы любят думать, что традиции дошли до них в неизменном виде из глубины веков. В действительности большая часть традиций постоянно менялась, исчезала, появлялась снова, адаптировалась под новую экономику, власть, религию и образ жизни. Часть того, что принято называть «возвращением к традициям», при ближайшем рассмотрении оказывается либо значительно моложе, чем принято считать, либо реконструирована уже современным обществом.

Но когда общество испытывает неопределенность относительно будущего, прошлое становится психологически очень привлекательным. Будущее неизвестно, тогда как прошлое известно. Будущее требует сложных решений, а прошлое предлагает готовые ответы. Будущее заставляет конкурировать, а прошлое позволяет гордиться уже совершенными подвигами.

И вот здесь начинается одна из главных интеллектуальных ловушек для любого народа. Можно постепенно перепутать уважение к прошлому с развитием. Это совсем не одно и то же. Можно невероятно хорошо знать историю собственного народа и при этом проиграть будущее народу, который знает свою историю хуже, но лучше знает физику, математику, биологию и программирование. История вообще довольно безжалостна в этом отношении. Технологических преимуществ за глубину культурной памяти она не выдает.

Уроки истории: Китай, Корея, Израиль

История вообще удивительно честна. Она никогда не награждала народы за уважение к собственному прошлому. Награда всегда доставалась тем, кто умел создавать новое.

Посмотрите на крупнейшие цивилизации мира. Очень многие из них проигрывали вовсе не потому, что были бедными, слабыми или лишенными великой культуры. Иногда происходило почти противоположное. Они настолько привыкали опираться на величие собственного прошлого, что переставали замечать, как меняется сам мир.

Китай на протяжении многих веков совершенно справедливо считал себя одной из величайших цивилизаций человечества. И это действительно было так. Но промышленную революцию невозможно остановить величием древней философии. Пароход не проигрывает паруснику только потому, что у парусника более древняя история. Научная лаборатория не становится менее эффективной рядом с древним храмом. История вообще не знает подобной компенсации. Каждая эпоха требует собственных достижений.

Современный Китай сохранил уважение к своей цивилизации, но одновременно сделал ставку на то, что создает будущее: образование, инженерное дело, промышленность, космос, искусственный интеллект, микроэлектронику. Китай от прошлого не отказался. Он лишь перестал считать его единственным источником национальной силы.

Южная Корея прошла почти противоположный путь. Еще в середине XX века это была одна из беднейших стран мира, страна, пережившая японскую оккупацию, разрушительную войну и разделение полуострова. У корейцев было достаточно оснований строить национальное самосознание вокруг коллективной травмы. Исторических обид хватило бы на несколько поколений вперед.

Но постепенно произошло нечто гораздо более важное. Собственная история осталась для Южной Кореи важной, хотя главным содержанием национального проекта она быть перестала. Главной темой стали образование, инженерия, промышленность, технологии и экспорт.

В 1967 году в Южной Корее было создано отдельное Министерство науки и технологий. В следующие десятилетия страна последовательно переходила от заимствования иностранных технологий к собственным исследованиям и разработкам. OECD сегодня прямо называет науку, технологии и инновации одним из фундаментальных факторов корейского экономического превращения.

Изменилось даже представление о том, кем должен восхищаться ребенок. Еще вчера национальными героями были прежде всего полководцы. Сегодня рядом с ними появились инженеры, ученые, предприниматели, конструкторы, программисты. Появились Samsung, Hyundai, LG. Успешные компании превратились еще и в новые символы национальной идентичности. Потому что каждая из них говорит обществу одну простую вещь. История народа продолжается. Она не закончилась вместе с великими предками. Она пишется сейчас.

Почти все успешные модернизации начинаются с одного и того же интеллектуального поворота. Прошлое перестает быть местом назначения. Оно становится точкой отправления.

Любопытно, что один из наиболее успешных национальных проектов XX века начинался тоже с радикального изменения отношения ко времени. Теодор Герцль не предлагал евреям просто вернуться в собственную историю. В этом случае сионизм оказался бы очередным движением исторической ностальгии. Он предлагал другое. Древняя идентичность должна была стать основанием для строительства современного государства.

В «Еврейском государстве» Герцль прямо писал, что создание нового государства предполагает применение современных научных методов. Даже исход из Египта он использовал как метафору. Древний путь невозможно повторить древними средствами, современный проект требует современной науки, организации и техники. А в Altneuland он фактически рисует проект будущего: современное общество, электрический транспорт, школы, больницы, инфраструктура, технологическое освоение земли. Его утопия ставила задачу соединить древнюю идентичность с современной цивилизацией. Воскрешение библейского общества в его планы не входило.

В его текстах постоянно присутствуют наука, техника, современная организация, инфраструктура. Даже возвращение на историческую землю мыслилось как прыжок в будущее, а вовсе не как возвращение в древность. Возможно, именно в этом заключалась одна из самых сильных сторон его идеи. Прошлое должно было дать народу основание для будущего и при этом никогда его не подменять.

И именно поэтому Израиль спустя несколько десятилетий стал известен миру не только своей древней историей, но и своими университетами, медициной, высокими технологиями, сельскохозяйственными инновациями, оборонной промышленностью и одной из самых мощных стартап-экосистем в мире. Прошлое сохранилось. Но оно перестало быть единственным объектом национальной гордости.

Герцль оказывается почти идеальной иллюстрацией мысли, с которой начинается этот текст: традиция связывает настоящее с прошлым, но большой национальный проект возникает только тогда, когда к этой связи добавляется еще одна, уже с будущим.

Простой тест на зрелость общества

Можно задать очень простой вопрос: «Когда человек говорит о своей стране, какие примеры он приводит первыми?».

Если все достижения заканчиваются где-то в глубине веков, это тревожный сигнал. Если национальная гордость состоит исключительно из умерших людей, общество постепенно превращает собственную историю в музей. Музей – вещь необходимая. Но жить в музее невозможно.

Культура отличается от музея одной простой особенностью. Культура продолжает создавать, музей только хранит.

Мне кажется, именно здесь проходит одна из главных линий, разделяющих общества XXI века. Одни продолжают инвестировать прежде всего в память. Другие начинают инвестировать в возможность. И речь вовсе не о деньгах. Гораздо важнее другое. Во что общество инвестирует свое внимание? Что становится предметом национальных дискуссий? Кого оно делает образцом для подражания? Потому что внимание тоже ресурс и, возможно, самый дефицитный.

Сегодня в Казахстане довольно трудно найти человека, который не смог бы назвать несколько выдающихся деятелей прошлого. И это хорошо. Но попробуем задать другой вопрос. Кто станет выдающимся казахстанским ученым через двадцать лет? Какая казахстанская компания через тридцать лет изменит мировой рынок? Какая технология, созданная в Казахстане, станет предметом гордости наших детей? Какие открытия будут ассоциироваться с нашей страной в середине XXI века?

На эти вопросы отвечает уже гораздо меньше людей. Не потому, что ответов нет. А потому, что мы редко об этом думаем.

И здесь есть еще одна причина, почему мы редко об этом думаем. У прошлого есть удивительное свойство, оно снимает ответственность.

Если главным объяснением сегодняшнего положения становится исключительно история, возникает почти незаметный соблазн. Настоящее начинает восприниматься как следствие чужих решений. Колониализм. Голод. Репрессии. Историческая несправедливость. Все это действительно было, и отрицать подобные вещи было бы нечестно.

Но существует принципиальная разница между памятью и образом жертвы. Память отвечает на вопрос: «Что произошло?» Образ жертвы начинает отвечать уже на другой вопрос: «Почему мы сегодня такие?».

Здесь и кроется опасность. Постепенно ответственность начинает смещаться в прошлое. Общество все чаще объясняет себя вчерашним днем. Но будущее устроено иначе. Ему совершенно безразлично, насколько трагичной была история народа. Оно всегда задает один и тот же вопрос: «Что вы сделали теперь?». История может объяснить стартовые условия, но она никогда не отменяет необходимость двигаться дальше.

Знание как главный ресурс

XXI век вообще очень странный. Впервые за долгое время главным источником богатства становятся не природные ресурсы, не территория, не численность населения и даже не армия. Главным ресурсом становится способность производить знания.

Двести лет назад страна могла купить станки. Сегодня уже недостаточно купить искусственный интеллект. Его нужно понимать, разрабатывать, обучать, развивать, создавать вокруг него собственную экосистему. Технологическая гонка от этого и выглядит настолько беспощадной. Времени тем, кто слишком долго собирается, она не оставляет.

Можно догнать соседа в строительстве дорог. Можно догнать его по объему промышленности. Но чрезвычайно трудно догнать страну, которая двадцать лет подряд инвестировала в математиков, физиков, инженеров и исследовательские университеты. Наука вообще очень медленная вещь. Невозможно принять постановление правительства, согласно которому через три года появится собственная нобелевская школа. Невозможно указом создать поколение выдающихся инженеров. Они появляются только там, где общество десятилетиями уважает знание. Не диплом. Не должность. Именно знание.

Президент Касым-Жомарт Токаев недавно сформулировал важную мысль. В современном мире понятия «прогрессивная нация» и «технологическая нация» становятся фактически тождественными.

Думаю, смысл этой фразы гораздо глубже технологической политики. Потому что технологическая нация вовсе не сводится к дата-центру или нескольким IT-компаниям. Речь об обществе, в котором сам тип мышления обращен вперед. Где престижно не только знать, кем были твои предки, но и понимать, что ты способен оставить потомкам. Где национальная гордость строится не только вокруг прошлого величия, но и вокруг способности создавать новое.

И здесь было бы несправедливо говорить, что Казахстан вообще не пытается смотреть вперед. Напротив, в последние годы на уровне государства технологическая повестка становится все более заметной. По поручению Президента Касым-Жомарта Токаева была разработана Концепция развития искусственного интеллекта на 2024–2029 годы. Затем появились программа AI-Sana, Совет по развитию искусственного интеллекта при Президенте, отдельная институциональная инфраструктура в этой сфере. А 2026 год указом Главы государства объявлен Годом цифровизации и искусственного интеллекта.

В Послании 2025 года Президент поставил еще более амбициозную задачу, а именно провести масштабную цифровую модернизацию экономики и фактически перестроить государственное управление под новый технологический уклад. По его поручению была запущена программа AI-Sana, рассчитанная на вовлечение до 100 тысяч студентов в высокотехнологичные проекты.

То есть на уровне государства сигнал уже дан достаточно отчетливо. Следующий этап развития страны должен быть связан не только с нефтью, строительством или инфраструктурой, но и с человеческим капиталом, цифровизацией, искусственным интеллектом и технологиями.

Государственная статистика такому взгляду не противоречит. На 2024–2026 годы финансирование прикладной науки было увеличено до 476,9 млрд тенге, а число научных работников, по официальным данным, достигло 25,4 тысячи человек. В 2025 году был запущен национальный суперкомпьютерный кластер Alem.cloud, вошедший в мировой TOP-500.

То есть нельзя сказать, что страна вообще не смотрит в сторону будущего. Вопрос глубже. Смотрит ли туда общество?

Дело в том, что технологическое окно закрывается быстро и почти без предупреждения. Страна, которая не создает собственные знания, покупает чужие технологии. Покупая чужие технологии, она экспортирует деньги тем, кто когда-то инвестировал в исследования. Те получают дополнительные ресурсы для следующего поколения технологий. А отстающая страна снова становится покупателем. Возникает почти незаметная форма зависимости.

Раньше империи захватывали территории. Сегодня гораздо эффективнее захватывать стандарты, то есть операционные системы, платформы, чипы, модели искусственного интеллекта, фармацевтические патенты, технологические цепочки. Страна, которая не производит знания, может формально оставаться совершенно независимой и при этом практически во всем зависеть от решений, принятых в чужих лабораториях. Нынешняя мировая гонка за искусственным интеллектом поэтому имеет значение далеко за пределами IT. Идет борьба за производительность, оборону, образование, медицину, управление, промышленность и способность создавать следующий слой экономики. Технологическое окно иногда открывается лишь однажды. Если его пропустить, догонять потом приходится уже целую экосистему, сформировавшуюся вокруг технологии.

Появление собственной вычислительной инфраструктуры в Казахстане можно считать правильным шагом. Но суперкомпьютер остается железом. Гораздо сложнее построить вокруг него общество. Нужны школьники, которым интересна математика. Учителя, способные их заинтересовать. Университетские преподаватели, которые сами занимаются исследованиями. Предприниматели, умеющие превращать научную идею в продукт. Инвесторы, способные ждать не три месяца, а десять лет. Чиновники, понимающие разницу между закупкой оборудования и созданием научной среды. И главное, общество, которое считает все это важным.

Но здесь возникает гораздо более сложный вопрос. Можно ли модернизировать государство быстрее, чем модернизируется общественное сознание?

Президент может поручить построить Центр искусственного интеллекта. Правительство может приобрести вычислительные мощности. Можно создать программы подготовки специалистов. Можно даже сделать искусственный интеллект государственным приоритетом. Но ни одним указом невозможно заставить общество полюбить науку. Невозможно административным решением сделать инженера культурным героем. Невозможно постановлением Правительства заставить родителей мечтать о том, чтобы их ребенок стал исследователем, физиком или биотехнологом.

Потому что здесь начинается уже не государственная политика. Здесь начинается культура.

Потому что дети редко становятся теми, кого уважает государство. Они становятся теми, кого уважает общество.

Кого мы делаем героями

Возможно, именно поэтому сегодня нам стоит изменить саму систему общественного уважения. Мы привыкли считать национальной гордостью людей, которые уже вошли в историю. Это правильно. Но возникает вопрос. Кого из наших современников мы считаем людьми, создающими историю? Не комментирующими ее. Не интерпретирующими. Не пересказывающими. А именно создающими.

Инженера, разработавшего новую технологию. Ученого, совершившего открытие. Предпринимателя, построившего компанию мирового уровня. Математика, чьи работы цитируют лучшие университеты. Биолога, создающего новые лекарства.

Именно такие люди через пятьдесят лет и становятся частью национальной истории. Но сегодня они должны сначала стать частью национального уважения.

Попробуйте представить, что через двести лет школьник откроет учебник истории Казахстана XXI века. Что он там прочитает? Что это было время бесконечных споров о прошлом? Или время, когда страна впервые сделала ставку на знания? Будет ли XXI век описан как эпоха исторических дискуссий или как эпоха рождения новой казахстанской науки? Будут ли наши потомки знать названия только древних городов или еще и названия лабораторий, компаний, университетов и технологий, которые появились именно в наше время?

От этого теста зависит и то, как мы понимаем само слово «патриотизм». Его почему-то очень часто связывают только с отношением к прошлому, то есть со знанием истории, уважением к предкам, родным языком и соблюдением традиций. Все это действительно части культурной принадлежности.

Но почему мы почти не называем патриотическим труд ученого? Почему создание казахстанского лекарства менее патриотично, чем исторический фильм? Почему создание нового материала, образовательной платформы, двигателя, алгоритма или медицинской технологии не воспринимается как работа по укреплению национальной идентичности? Ведь именно такие вещи через пятьдесят лет и становятся историей. Национальная история состоит вовсе не из того, что уже написано. Она пишется прямо сейчас.

Время как капитал

Общество всегда инвестирует в определенное время. Не в деньги. Не в людей. Именно во время. Одни общества инвестируют в прошлое. Другие вкладываются в будущее. И инвестиции эти вполне материальны.

Если общество инвестирует в прошлое, появляются памятники, юбилеи, музеи, исторические фильмы, бесконечные дискуссии о предках, реконструкция традиций, символическая политика. Все это тоже инвестиции, только направленные назад.

Если общество инвестирует в будущее, появляются лаборатории, исследовательские университеты, инженерные школы, венчурные фонды, научные гранты, технологические компании. Это инвестиции вперед.

Каждое общество само выбирает, в какое время оно вкладывает свои лучшие ресурсы. Именно лучшие, потому что главным ресурсом служат вовсе не деньги. Речь идет о внимании лучших людей. Если лучшие умы занимаются бесконечным спором о прошлом, они не занимаются будущим. Если лучшие умы строят технологии, они уже не могут одновременно бесконечно воевать за прошлое.

Отсюда рождается довольно сильный тезис. Время тоже капитал. Мы привыкли говорить: капитал, нефть, земля, полезные ископаемые. Но общество распределяет еще один ресурс, время своих лучших людей. На что работают лучшие историки? Лучшие журналисты? Лучшие политики? Лучшие интеллектуалы? Лучшие университеты? Если большая часть интеллектуального капитала постоянно обслуживает прошлое, будущее начинает испытывать кадровый голод.

А дальше появляется еще более неприятная мысль. Возможно, дело вовсе не в том, что Казахстан недостаточно инвестирует в науку. Возможно, проблема глубже. Мы слишком много инвестируем в прошлое. Это уже совсем другой разговор. Потому что тогда вопрос перестает звучать: «Почему у нас мало науки?» и начинает звучать иначе: «Почему наши лучшие интеллектуальные силы так редко работают на будущее?».

Прошлое не конкурирует с будущим за деньги. Оно конкурирует с ним за внимание общества. Потому что деньги можно увеличить. Время можно увеличить. Но общественное внимание ограничено. Народ не способен одинаково сильно переживать и о прошлом, и о будущем. То, чему он отдает внимание, постепенно становится его судьбой.

Дом, у которого течет крыша

Есть довольно грустная разновидность национальной гордости, полностью состоящая из достижений умерших людей. Когда все великие поэты жили раньше. И все великие полководцы раньше. И все великие мыслители раньше. И все великие страницы истории раньше.

Общество в этом случае оказывается наследником огромного дома, построенного предками, но само уже ничего не строит. Оно только водит гостей по комнатам. Показывает портреты. Рассказывает истории. Гордится архитектурой. Но постепенно крыша начинает протекать.

Наверное, именно здесь проходит граница между культурой и музеем. Культура продолжает создавать. Музей только хранит. Казахстан не должен становиться музеем казахской культуры. Он должен быть местом, где эта культура продолжает производить новые смыслы, новые знания и новые формы жизни.

Поэтому выбор между традицией и модернизацией вообще поставлен неправильно. Нам нужны обе. Традиция отвечает на вопрос, откуда мы пришли. Наука отвечает на вопрос, куда мы можем прийти. Одна дает человеку корни. Другая открывает горизонт. Проблемы начинаются тогда, когда корни становятся настолько важными, что дерево перестает расти.

Мы очень много говорим о долге перед предками. Возможно, пора чаще говорить и о долге перед потомками. Потому что у них тоже будут к нам вопросы: почему вы знали, что мир входит в новую технологическую эпоху, но не создали сильной науки? Почему вы знали, что природные ресурсы не вечны, но продолжали жить так, будто нефть будет кормить страну всегда? Почему вы понимали значение образования, но позволили дипломам стать важнее знаний? Почему вы так много спорили о прошлом и так мало спорили о будущем?

На эти вопросы уже нельзя будет ответить исторической травмой. Это будет уже наша история.

Оба договора одновременно

Каждое поколение получает историю в наследство. Но каждое поколение обязано что-то добавить в нее от себя.

Именно поэтому мне кажется очень важной мысль, с которой я начал. Традиции служат общественным договором между прошлым и настоящим. Наука и технологии заключают такой же договор между настоящим и будущим.

Мудрое общество не выбирает между ними. Оно заключает оба договора одновременно. Оно благодарно своим предкам. Но чувствует такую же ответственность перед своими потомками.

Пожалуй, именно этого ощущения нам сегодня и не хватает. Мы слишком часто спрашиваем себя: «Что мы должны прошлому?». Но почти не спрашиваем: «Что будущее однажды спросит с нас?».

Потому что когда-нибудь уже наши внуки будут оценивать XXI век. И тогда они будут судить нас не по тому, насколько хорошо мы помнили историю. А по тому, смогли ли мы сами стать частью истории.

Бахытжан БУХАРБАЙ, политолог, издатель