В год 35-летия независимости Казахстана особенно важно осмыслить путь, пройденный страной: это не только череда государственных решений и экономических реформ, но и личная ответственность людей, которым выпало создавать новые институты в годы глубокой трансформации. В эксклюзивном интервью “LITER” государственный деятель, финансист Александр Павлов вспоминает заводскую школу, драматичные события 1990-х, введение тенге, становление налоговой, пенсионной и бюджетной систем и размышляет о том, какие задачи стране предстоит решать в ближайшие десятилетия.

Александр Сергеевич Павлов – казахстанский государственный и общественный деятель, финансист и экономист. Работал в финансовых и экономических структурах Павлодарской области, дважды возглавлял Министерство финансов, занимал посты заместителя и первого заместителя Премьер-министра Республики Казахстан. Награжден орденами “Құрмет”, “Барыс” II степени, “Отан”, “Первого Президента Республики Казахстан” и другими государственными наградами.

– Александр Сергеевич, в ваших воспоминаниях часто звучит Павлодар – завод, шахта, реальные трудовые коллективы. Как вы сегодня оцениваете ту “школу жизни”, которую вам дала работа на Павлодарском тракторном заводе?

– В классической философии существует такое понятие: “Все случайное есть проявление закономерного”. Я только что отслужил в армии, догуливал положенный по закону отпуск и ни о каком заводе даже не помышлял. Друг уговорил съездить с ним по каким-то делам на тракторный. Я согласился, и это была случайность, которая определила мою дальнейшую судьбу на годы вперед. На заводе я задержался почти на 12 лет, и это уже была закономерность. Здесь формировался мой характер, здесь я стал профессионалом, именно на заводе старшие товарищи учили меня основным житейским понятиям – что такое хорошо и что такое плохо.

Работа на заводе была интересной и очень тяжелой. Завод был молодым, растущим предприятием. Параллельно с действующим производством шло строительство новых цехов, внедрялось новое оборудование, готовилось производство новых видов техники – энергонасыщенного трактора К-701, широкозахватной жатки “Степь” и даже боевой машины пехоты БМП-3. Надо также учитывать, что параллельно шло освоение проектных мощностей, то есть в каждый следующий месяц должно быть выпущено тракторов больше, чем в предыдущем месяце. Неритмичность производства и штурмовщина, сбои кооперационных поставок и рост непроизводительных расходов были печальной реальностью тех лет. Мы иногда работали по несколько месяцев без отпусков и выходных.

Хорошо понимая, что так долго продолжаться не может, руководство пошло на беспрецедентный шаг – заключило долгосрочный договор с Институтом экономики Сибирского отделения Академии наук СССР. Важно, что руководил этой работой сам Абел Гезевич Аганбегян, академик, директор института и вообще замечательный человек. И он сам, и участники его рабочей группы часто выступали на заводских активах, в цехах, в рабочих коллективах. Это был высший пилотаж, тот уровень знаний, который тогда приобрести было просто негде. Лично меня общение с этой ученой братией заставило засесть за учебники, по-новому взглянуть на экономические процессы в обществе. Критически оценить многие политические шаги советского Правительства. Важно, что авторы многих популярных книг были вот здесь, рядом, в соседнем кабинете, они всегда были готовы к дискуссии и никогда не уклонялись от острых тем. Как бы то ни было, но положение дел на заводе начало постепенно выправляться, ученые разъехались по своим институтам и бывали у нас все реже. А у меня с тех пор осталась привычка – если в чем-то сомневаешься, значит, недостаточно знаний, садись за книгу, не стесняйся задавать вопросы, ищи новые знания – и они всегда помогут тебе в критической ситуации.

Когда я пришел на завод, было произведено 27 тысяч тракторов в год, когда уходил – уже 55 420. Основная задача – освоение проектных мощностей – была выполнена! К сожалению, вскоре грянула перестройка, начался парад суверенитетов, полетели в тартарары с таким трудом налаженные связи, дисциплина поставок упала до нуля, постепенно вернулись старые болезни, которые мы вылечили с таким трудом. Больно ударила по заводу миграция специалистов. В общем постепенно, но вполне закономерно завод подошел к банкротству. Сейчас на его базе создано несколько десятков средних и малых предприятий, выпускают трубы, литье, всякого рода ширпотреб, но не трактора.

– Вы говорили, что спуск в шахту на глубину 500 метров изменил отношение к жизни. Какие моменты из той, ранней биографии сформировали ваш характер государственного деятеля?

– За годы работы в Правительстве я объехал почти все районы Казахстана и побывал практически на всех крупных предприятиях страны. На некоторых проблемных – по нескольку раз. Никогда не боялся идти на открытую прямую дискуссию в любом коллективе. Когда курировал вопросы оперативного управления экономикой, всегда старался принимать конкретные решения здесь же, на месте, а если что-то обещал решить в будущем – обязательно возвращался и докладывал о результатах.

Рабочий человек значительно больше доверяет обещаниям и словам начальников, когда ты беседуешь с ним на его рабочем месте – в поле, на стройке, у станка. Вот так меня в первый раз занесло на шахту. Часа через полтора, уже на поверхности в раздевалке, снимая с себя каску, самоспасатель, робу, сапоги и постепенно отходя от шока, я дал себе слово, что при любой возможности буду тащить своих коллег по госслужбе, чтобы они сами почувствовали, какой это каторжный труд. Какому риску подвергают себя шахтеры изо дня в день, спускаясь под землю на 500–600 м, почему каждый спуск-подъем – это потеря 3–4 кг веса, запыленность, опасность выброса газов, да плюс профессиональные заболевания, прежде всего силикоз.

В общем, за окном XXI век, а проблемы еще из XIX. Меня это действительно перепахало. К сожалению, много я сделать не успел, поскольку вскоре ушел из Правительства. Хорошо, что вопросы охраны труда, техники безопасности и технологического переоснащения горнометаллургического комплекса сегодня на особом контроле и у Премьер-министра, и у Главы государства. Похоже, ситуация постепенно меняется в лучшую сторону.

– О вас говорят как о человеке “феноменального трудолюбия” и “повышенного чувства ответственности”. Как вы сами объясняете происхождение этих качеств? Это воспитание, эпоха или личный выбор?

– Каждый из нас рождается со своим талантом. Кто-то хороший художник, кто-то – каменщик или маляр, а у меня уж, видно, другой “талант”. Любое дело, которым я занимаюсь, кажется полезным и интересным, причем чем больше я в него погружаюсь, тем хочется лучше в нем разобраться. А это, значит, и времени больше уделяешь, и сил больше отдаешь.

Еще на заводе меня учили: “Никогда не бросай начатое дело на полпути. Если что-то пообещал – обязательно сделай. Чем бы ты ни занимался, доведи дело до результата. Не важно, даже если результат отрицательный – это повод развернуться и начать все сначала”. Простые в общем-то истины, но я им следовал всю жизнь, и они меня никогда не подводили.

– Ваши коллеги вспоминают, что вы всегда работали “с карандашом”, проверяя каждую цифру. Как вы пришли к такой профессиональной дисциплине? И насколько она важна для государственного управления сегодня?

– Это профессиональная привычка. Когда приходишь на госслужбу, волей-неволей приходится держать в голове огромные массивы информации, следить за тем, чтобы сгоряча не ляпнуть какую-нибудь глупость или, наоборот, чтобы оппоненты оперировали только корректной информацией. Ну, и потом я всегда, еще с институтских времен, любил и понимал статистику. За каждой цифрой в таблице видел движение денег, рост или, наоборот, падение жизненного уровня населения, развитие тех или иных отраслей…

Когда глубоко понимаешь суть происходящих в экономике процессов, любая цифра – это помощник в принятии того или иного управленческого решения.

– Вы оказались в центре событий, когда Казахстан фактически “выбрасывали” из рублевой зоны. Что вы чувствовали в тот момент как экономист и как гражданин?

– Я не был членом комиссии по вводу национальной валюты. Как вы знаете, ее подготовка велась в обстановке строгой секретности. Но все мы, заместители акимов регионов по экономике, встречаясь на различных совещаниях, семинарах и форумах, конечно, обсуждали эту тему. В Павлодарской области нам в 1993 году удалось реализовать проект по вводу первой в истории страны локальной платежной карты “Иртыш”. Поэтому у нас ситуация с платежами была получше, чем у соседей, однако эта карта несла с собой и кучу проблем. Решение могло быть только одно – введение собственной национальной валюты.

В сентябре 1994 года в Омске состоялась первая встреча приграничных областей Казахстана и России по приграничному сотрудничеству. Уровень был довольно высокий. С российской стороны делегацию возглавлял Премьер-министр В.С. Черномырдин, с нашей – Премьер-министр С.А. Терещенко. Почти в полном составе присутствовали и члены Кабинетов с обеих сторон. Отработали, как говорится, по полной программе. Впервые появилась надежда, что многочисленные барьеры, появившиеся после распада Союза и серьезно осложнявшие жизнь простым людям, будут сняты. На прощальном банкете, который мы проводили в так называемом Доме Колчака, поднимали много тостов за вечную дружбу. Конечно, говорили и о единой рублевой зоне. В общем, на словах было все хорошо.

Прошла какая-то пара недель, я приехал в Алматы, нужно было срочно встретиться с председателем Нацбанка Галымом Байназаровым Однако в тот день в Верховном Совете шло внеплановое заседание с участием Первого Президента Нурсултана Назарбаева как раз по вопросу сохранения Казахстана в рублевой зоне. Конечно, мне было интересно, поэтому, решив не терять время зря, я отправился туда. Дискуссия была жаркой, временами даже жесткой, казалось, компромисс невозможен. Правительство и Национальный банк убеждали в необходимости сохранения единой рублевой зоны, но на наших условиях. Говорили о том, что это поможет восстановить разрушенные хозяйственные связи, снять преграды на пути свободного движения товаров, людей и капитала.

Им оппонировала довольно большая группа воинственно настроенных депутатов во главе с очень известным, уважаемым и авторитетным С.Т. Такежановым. И их позиция выглядела более обоснованной. Депутаты ссылались на то, что все бывшие союзные республики уже обзавелись собственной валютой и что не может государство считать себя суверенным, если такие важные вопросы за нас по-прежнему будет решать Москва. Когда дискуссия окончательно зашла в тупик, слово взял Первый Президент Казахстана. Говорил эмоционально, четко и внятно, еще раз подтвердив позицию Правительства на сохранение Казахстана в единой рублевой зоне. Говорил также о том, что обсуждал этот вопрос с Президентом России Борисом Ельциным и тот лично заверил его, что права Казахстана ни в коей мере не будут ущемлены.

После обеда я вернулся в Нацбанк, надеясь, что все-таки удастся встретиться с председателем. К сожалению, секретарь меня опять огорчила. Он встречался с делегацией российского правительства как раз по тому же вопросу. Пришлось ждать. Когда распахнулись двери зала заседания правления, где проходила встреча, я услышал еще не остывшего от дискуссии российского вице-премьера: “Да пусть даже не рассчитывают, не нужен нам Казахстан в рублевой зоне!”. Причем выпалил это, прямо глядя мне в глаза. Потом, видимо, поняв, что где-то видел меня совсем недавно, растерянно сказал: “Здравствуйте…”. Я, конечно, расстроился и понял, что никакая рублевая зона нам не светит. В общем я еще раз убедился, что в политике часто бывает, что говорят одно, подразумевают другое, а в уме держат вообще третье.

Это было 4 октября 1993 г., а через месяц с небольшим Глава государства выступил в прямом эфире и объявил о введении национальной валюты – тенге.

– Введение тенге вы называете “днем объявления экономического суверенитета”. Почему именно этот шаг стал точкой невозврата для молодой республики?

– Нет, я не могу назвать этот день точкой невозврата. Скорее это точка начала стабилизации и экономического роста. Наш собственный опыт первых лет независимости подтверждает, что можно иметь государственный гимн, флаг, Конституцию, другие важные атрибуты независимого государства, но без собственной валюты формировать независимую экономическую политику весьма проблематично.

И, наверное, не случайно, что первые программы по переходу к рыночной экономике в Казахстане оказались провальными. Было наивно рассчитывать на успех, когда в стране не было реальных рычагов по реализации эффективной денежно-кредитной и налогово-бюджетной политики. Ноябрь 1993 года в этом смысле стал переломным моментом и началом формирования реального экономического суверенитета нашей страны.

– В своих интервью и воспоминаниях вы подробно описываете хаос начала 90‑х: бартер, неплатежи, остановка предприятий, инфляция. Какой момент, по вашему мнению, был самым опасным для экономической независимости Казахстана?

– Наверное, это все-таки 1994-й и начало 1995 года. Тогда в бюджетном законодательстве не было никаких ограничительных норм, как, например, сейчас – необходимость получения согласия Правительства по всем предложениям депутатов по сокращению доходов или увеличению расходов бюджета. В стране инфляция 1 259%, экономика сократилась, по сравнению с 1990 годом, более чем на треть, реальный дефицит бюджета более 20% на фоне полного прекращения дотаций из союзного бюджета, и в это время демократически избранный Верховный Совет принимает все новые и новые законодательные акты, направленные на увеличение бюджетных расходов – налоговые льготы различным категориям граждан и целым отраслям, новые стройки, расходы на объекты, которых не было ни в каких планах, но которые кто-то из депутатов обещал в период выборов. Сейчас, наверное, в это с трудом верится, а тогда это было нормой. И депутаты сильно обижались, если такого рода предложения отклонялись Правительством.

В то же время Верховный Совет не желал брать ответственность и тормозил принятие так необходимых для перехода к рынку законов “О занятости”, “О земле”, “О приватизации” и т. д.

Торможение экономических реформ провоцировало социальные потрясения – страна переживала не просто кризис неплатежей, но и рекордно наращивала социальные долги. Невыплаты заработной платы, пенсий, пособий достигали 6–8 месяцев, а в некоторых регионах доходили до года. Котел социального недовольства с каждым днем становился все более взрывоопасным.

А 6 марта 1995 года разразился и глубокий политический кризис. Конституционный суд по иску Татьяны Квятковской признал выборы в Верховный Совет 1994 года недействительными, и через несколько дней он был распущен. Как потом горько шутил Олжас Сулейменов: “В России для разгона Верховного Совета потребовались танки, а у нас хватило одной Таньки”. Это была горькая шутка, потому что страна в этот момент оказалась у самой опасной черты за свою короткую независимую историю.

– Вы возглавили Главную налоговую инспекцию в 1994 году, когда стране была нужна налоговая реформа. Какие решения стали ключевыми для стабилизации экономики?

– Мой рабочий день в Главной налоговой инспекции едва ли не ежедневно начинался с рассмотрения просьб, а иногда и требований о предоставлении налоговых льгот, отсрочек и других налоговых послаблений. Приезжали руководители больших и малых предприятий, делегации от трудовых коллективов и профсоюзов, часто их сопровождали руководители местных властей, акимы городов и районов. Поток таких просьб нарастал с каждым днем, и это на фоне стремительно нищавшего бюджета. Что самое интересное – каких-то общих правил или регламентов, регулирующих порядок предоставления налоговых льгот, в природе не существовало. Приходилось каждый раз полагаться на экспертное мнение специалистов, отвечающих за тот или иной вид налогов. В общем одной из первоочередных задач стал отказ от предоставления льгот, носящих индивидуальный характер.

Но и в целом, коль уж мы провозгласили переход к рыночной экономике, надо было и налоговую систему государства выстраивать на международно принятых принципах – обязательности, определенности, справедливости, нейтральности и т. д.

При этом нам удалось почти на треть сократить количество платежей и расширить налоговую базу. Президент, как известно, подписал Указ, имеющий силу закона, “О налогах и других обязательных платежах в бюджет” (Налоговый кодекс) 26 апреля 1995 года, а уже с 1 июля он вступил в силу. Это был первый Налоговый кодекс на постсоветском пространстве. И он сыграл огромную роль в стабилизации экономики и стимулировании экономического роста.

– Пенсионная реформа 1998 года – одна из самых сложных в постсоветском пространстве. Что было самым трудным в ее реализации?

– Как известно, очень серьезную помощь в подготовке пенсионной реформы Казахстану оказала группа Всемирного банка. И вот, когда уже вся основная работа была завершена, мы решили пригласить на ужин наших консультантов. Один из них, кстати, консультировавший генерала Пиночета в Чили, в своем тосте сказал буквально следующее: “Мне в Чили было работать намного легче, чем у вас в Казахстане. Там у меня была задача убедить в необходимости этих реформ одного человека, а здесь вам предстоит это сделать с каждым из 15 миллионов казахстанцев”. Насколько он был прав, мы убедились очень скоро, когда пошли массовые запросы и от граждан, и от общественных организаций, и от различных госорганов.

Но надо сказать, что, учитывая широкий общественный резонанс и особую социальную значимость пенсионной реформы, Правительство с самого начала действовало максимально открыто, прозрачно и гласно. Концепция реформы была опубликована во всех основных средствах массовой информации. На телевидении прошел цикл передач с участием всех руководителей экономического блока Правительства и руководителей Нацбанка.

Наконец, мы двумя группами, во главе одной был я, а другую возглавлял Д.Х. Сембаев, объехали все без исключения регионы республики, где отвечали на вопросы и обсуждали проблемы предстоящей реформы. Действительно убедить людей, разъяснить им все нюансы, дойти до каждого – это была сложная задача. И мне кажется, что мы с ней успешно справились.

– Вы участвовали в создании современной бюджетной системы и казначейства. Какие решения тех лет вы считаете наиболее дальновидными?

– Как известно, в социалистическом хозяйстве за кассовое исполнение бюджета отвечал Госбанк. Однако переход к рыночной экономике потребовал переформатирования всей экономической системы государства и в первую очередь банковского сектора. Переход к двухуровневой банковской системе предполагал и принципиальное изменение функций центрального банка, в том числе освобождение его от контроля за бюджетными потоками. Во многих соседних странах сделали очень просто – передали этот функционал банкам второго уровня. В результате в течение нескольких лет мы наблюдали массовые попытки воровства и различных мошеннических схем, когда по различным оценкам “испарилось” от 4 до 6 триллионов рублей только в России. Допустить это в Казахстане мы не могли и поэтому пошли другим путем – в 1996 году на базе РКО Нацбанка Правительство создало Государственный бюджетный банк, который занимался исключительно обслуживанием бюджета. Он просуществовал до конца 1997 года и дал нам возможность внедрить новую бюджетную классификацию, отладить систему регистрации договоров в Казначействе, разделить всех субъектов бюджетного процесса на государственные предприятия и государственные учреждения.

Начиная с 1998 года, можно говорить о том, что проект модернизации Казначейства доказал свою эффективность хотя бы потому, что уже на следующий год объем нецелевого использования бюджетных средств сократился более чем в 2 раза.

В апреле 2002 года мы совместно с МВФ провели международную конференцию по проекту модернизации Казначейства в Казахстане. Присутствовали представители 17 зарубежных государств, в том числе, например, Китая, России и т. д. Не скрою – было приятно осознавать, что здесь мы тоже опережаем многие развитые страны.

– Ваши коллеги часто вас называют “отцом налоговой политики Казахстана”. Как вы относитесь к этому определению? Насколько оно отражает реальность?

– Сейчас это стало модным: то одного отцом окрестят, то другого. Это как в известной поговорке: “У победы тысяча отцов, а поражение – всегда сирота”. Я же всегда считал, да и сейчас в этом уверен: налоговая политика государства – это слишком серьезная и значимая вещь, чтобы принадлежать кому-то одному. Наоборот, и в наше время, и сейчас искусство руководителя состоит в том, чтобы всех, кто задействован в разработке и подготовке налоговой политики, сделать своими единомышленниками, еще до переноса дискуссии в общественную плоскость обсудить все нюансы, вызывающие сомнения, найти дополнительную аргументацию, чтобы ни у кого – ни у отраслевых ассоциаций, ни у экспертов, ни у (и это самое главное) тех, кого коснутся те или иные изменения – не оставалось даже тени сомнения в вашей правоте. Вот тогда вы хороший организатор, и есть вероятность, что процесс изменений в налоговых нормах пройдет безболезненно.

– Вы работали в пяти правительствах подряд – от Терещенко до Токаева. Как менялась управленческая культура государства в эти годы?

– Да, и еще в Правительстве Тасмагамбетова, а потом Даниала Ахметова. Я прошу не забывать, что нашей независимости всего 35 лет, очень небольшой опыт по историческим меркам. Многим вещам мы учились, как говорится, на ходу, многое зависело, конечно, и от Премьер-министра в том или ином составе Правительства. Я не могу утверждать, что каждое следующее Правительство было лучше или профессиональнее предыдущего, но в целом, конечно, уровень профессионализма госслужащих, безусловно, вырос.

– Вы были одним из тех, кто “расшивал” внешний долг Казахстана и создавал систему госзаимствований. Что было самым сложным в наведении порядка в долговых обязательствах 90‑х?

– В первые годы независимости широкое хождение имел тезис: “Теперь мы суверенное государство и нам любой иностранный донор с удовольствием предоставит кредит!”. И это было действительно так, давали, причем на неплохих условиях, но очень скоро наступило время рассчитываться по этим долгам. Похмелье было тяжелым!

Став министром, я с удивлением обнаружил, что в стране нет какой-либо внятной системы управления внешним долгом и внешними заимствованиями. Полностью отсутствовали система учета и порядок выдачи государственных гарантий. Их выдавали министры, вице-премьеры, сам Премьер-министр, наши послы в зарубежных государствах и даже акимы областей от имени государства. В управлении внешним долгом Минфина не было ни одного специалиста со знанием английского или любого другого иностранного языка. В общем здесь проблемы нарастали как снежный ком, а решать их было не с кем, не было в министерстве таких специалистов. И вот это было самой большой проблемой.

Но постепенно мы начали подтягивать молодежь, рассчитали лимиты внешнего заимствования и долга, внесли эти цифры в очередной Закон “О бюджете”. Отменили все ранее выданные государственные гарантии. Ввели систему их регистрации и порядок, при котором действовала только одна подпись – лично министра финансов. Никто из моих замов, никто из вице-премьеров и даже сам Премьер-министр не могли больше подписывать этот документ. Здесь я, конечно, наслушался много интересных вещей в свой адрес, но я понимал, что другого пути просто нет.

– Вы участвовали в расследовании аварий ракет‑носителей “Протон” и в урегулировании вопросов Байконура. Как эти события повлияли на ваше понимание ответственности государства?

– До 90-х годов ракета-носитель “Протон” считалась одним из самых надежных космических носителей. Процент аварийности составлял чуть более 3%. Правда, у этой ракеты был один серьезный недостаток – в качестве топлива использовался гептил, или иначе несимметричный диметилгидразин – чрезвычайно ядовитое вещество первого класса опасности.

5 июля 1999 года над территорией Карагандинской области произошла авария, которая могла поставить под вопрос вообще дальнейшее сотрудничество Казахстана и России по использованию космодрома Байконур и одновременно обнажила весь букет вопросов, которые накапливались с момента развала Союза и годами не решались ни нами, ни россиянами.

Справедливости ради надо заметить, что на этот раз российская сторона отреагировала практически сразу. Уже к обеду в Караганде приземлился самолет с членами российской правительственной комиссии во главе с вице-премьером И.И. Клебановым. К вечеру сел второй борт с оборудованием и специалистами. На следующий день прибыл мобильный госпиталь МЧС России.

Несмотря на явное стремление наших российских коллег хоть как-то загладить вину и максимально нивелировать последствия аварии, разговор был долгий, тяжелый и достаточно жесткий.

Мне, как человеку, впервые столкнувшемуся с подобной ситуацией, было непонятно, например, почему планы запусков космических аппаратов не согласовываются с нашими соответствующими органами. Казахстанскую сторону просто информировали постфактум. Не было регламента взаимодействия между подразделениями АЧС РК и Российским аэрокосмическим агентством в аварийных ситуациях. В действующих документах не отражалась ответственность, в том числе материальная, за нанесение экологического ущерба окружающей среде и населению. Коснулись мы, конечно, и вопроса выплаты арендной платы за Байконур, которая была предусмотрена договором.

В общем вопросов было много, и, жестко продвигая нашу линию в готовящихся совместных документах, я, конечно, понимал, что есть много недоработок и на нашей стороне. Агентство по чрезвычайным ситуациям, Министерство экологии, Министерство экономики, Министерство труда и соцзащиты и целый ряд других ведомств явно не дорабатывали в части контроля за исполнением договора аренды комплекса Байконур, о чем я и сказал их представителям на итоговом заседании нашей комиссии. Но это было позже.

А пока мы организовали обследование территории области и, к счастью, зараженных участков не обнаружили. Жалобы населения были, и много. Российские медики несколько дней занимались этими людьми. Но первое, что мы, конечно, сделали, это временно запретили все пуски с Байконура.

По итогам работы совместной комиссии был подготовлен соответствующий протокол, определивший порядок действий каждой из сторон в аварийных ситуациях. На его основе позднее Правительство приняло четыре постановления, которые стали основой правовой базы для организации всех необходимых работ, минимизации ущерба и определения размеров материального ущерба. Кроме того, россияне впервые наконец-то начали выплачивать предусмотренную договором арендную плату за аренду комплекса Байконур. Дальнейшие события показали, что мы действовали правильно, потому что следующая авария “Протона” случилась уже в октябре того же 1999 года, а потом они случались с пугающей частотой в 2007, 2010, 2011, 2013 и 2014 годах.

– Вы много говорили о корпоративной честности и открытости. Почему эти качества важны для финансовой системы Казахстана?

– И не только Казахстана. В любой стране устойчивость финансовой системы в значительной мере определяется степенью доверия к ней со стороны населения, клиентов, вкладчиков. А доверие в свою очередь формируется, когда люди видят конкретные результаты деятельности организации, имеют доступ к ее отчетности и доверяют ее руководителям, разделяют, в конце концов, ее корпоративные ценности. А для этого деятельность любого финансового института должна быть максимально прозрачной, подотчетной акционерам в первую очередь, сопровождаться высокой внутренней культурой всего персонала.

Так мы понимаем эти ценности у нас, в группе “Халык”. И мы много сделали, чтобы эта культура постоянно совершенствовалась, а наши клиенты ощущали удобство и комфорт, пользуясь любым нашим продуктом.

– В одном из своих интервью вы говорите: “Я верю в Казахстан”. Что именно дает вам эту уверенность в нынешней непростой мировой ситуации?

– Я действительно верю в наш трудолюбивый и мудрый народ, в блестящее будущее нашей страны. Достаточно просто оглянуться назад и понять, какие огромные изменения произошли в Казахстане за 35 лет суверенной истории. Появились университеты мирового уровня, ежегодно строятся миллионы квадратных метров жилья, создаются целые отрасли экономики, которых раньше у нас никогда не было. Что мне кажется еще более важным – появилось достаточно много хорошо образованных и деловых людей, которые не боятся брать на себя ответственность и талантливо ведут свой малый и большой бизнес. Сегодня наших специалистов нарасхват приглашают крупнейшие мировые компании. А это значит, что качество человеческого капитала едва ли не самое лучшее на постсоветском пространстве. А значит, будущее у нас есть.

– Современное поколение живет в стране, которую ваше поколение создало буквально “из руин”. Что бы вы хотели сказать молодым казахстанцам, которые не помнят инфляцию 2 500%, бартер, остановку заводов и отсутствие зарплат месяцами?

– Хорошо, что наша молодежь живет и воспитывается совсем в других условиях. Но, чтобы государство развивалось, а страна богатела, нужен постоянный производительный труд всех поколений казахстанцев. А это значит, что очень важно, чтобы молодежь нашла себя и как можно раньше определилась с выбором профессии.

Не бойтесь экспериментировать, ведь молодость – это как раз то время, когда человеку прощают любые ошибки. Но, уж если выбор сделан, постарайтесь стать настоящим профессионалом. Ведь в любой профессии, чем глубже ты в нее погружаешься, тем она интереснее для тебя и полезнее для общества.

– Что, по вашему мнению, сегодня является главным риском для сохранения устойчивости Казахстана?

– В наше неспокойное время, наверное, нет смысла говорить о внешних рисках, мало вероятно, что мы сможем на них повлиять. Что касается внутренних факторов – общеизвестно, что главным риском остается коррупция. Несмотря на то, что об этом много говорится, государство периодически ужесточает законодательство, а Правительство меняет формат работы и функционал соответствующих органов, очевидных успехов на этом фронте пока не зафиксировано. Между тем эта болезнь изнутри и незаметно разъедает весь государственный организм и сегодня уже реально угрожает устойчивости государства.

– Ваше поколение оставило стране мир, стабильность, национальную валюту, рыночную экономику, пенсионную систему, современный банковский сектор. Какой главный вызов стоит перед нынешним поколением, чтобы укрепить и улучшить Казахстан?

– Сегодня Казахстан – богатая страна, самая богатая в Центральной Азии. Его экономика больше, чем суммарно экономика всех наших соседей по региону. Это, безусловно, большое достижение, но и определенная опасность. Во-первых, потому что до сих пор не завершена структурная перестройка экономики. Это процесс долгосрочный и достаточно дорогостоящий. Важно найти правильные механизмы использования этих вложений. Во-вторых, в нашей богатой стране еще есть бедные. Для тех, кто способен трудиться, необходимо создавать рабочие места. Для тех же, кто еще или уже не может быть занят производительным трудом, важно найти такие компенсационные механизмы, которые бы, не порождая социального иждивенчества, позволяли этим слоям населения вести достойный образ жизни. В любом случае это опять-таки колоссальные расходы государства, и, значит, должна параллельно создаваться эффективная система общественного контроля.

– Если бы вы сформулировали один главный принцип для будущих реформ – какой бы он был?

– Реформы – это не единовременный акт, это всегда процесс. Их нельзя включить или выключить, дернув ручку рубильника. Они должны быть непрерывными, идти глубже, касаться каждого человека. Тогда их успех будет обеспечен. Поэтому мое пожелание сегодняшним реформаторам – не останавливайтесь, всегда двигайтесь вперед, не бойтесь ошибаться, ведь ошибка – это бесценный опыт и повод для того, чтобы остановиться, выбрать правильное направление и двигаться вперед с удвоенной скоростью.

– Что, на ваш взгляд, мы должны сделать в ближайшие 10–15 лет, чтобы передать следующему поколению Казахстан еще более сильным, устойчивым и независимым?

– Что бы там ни говорили о состоянии бюджета государства, в стране много денег, очень много. Надо просто подойти по-хозяйски к их привлечению и использованию, определить жизненно важные направления, которые действительно требуют финансирования, определить непервоочередные проблемы, без решения которых можно обойтись. Переориентировать финансовые потоки в экономике, сохранив и приумножив накопления для будущих поколений.

На мой взгляд, предстоящие 10–15 лет будут периодом больших расходов – на цифровизацию, инфраструктуру и борьбу с бедностью. Критически важно не ошибиться с выбором модели экономического развития.

– Каким вы видите Казахстан через 35 лет после сегодняшнего юбилея? Что бы вы хотели, чтобы люди вспомнили о вашем поколении?

– Это будет уже другая страна. С высоким качеством жизни, грамотным и хорошо обеспеченным населением, развитой сетью автодорог и хорошим воздушным сообщением. Молодежь больше не будет уезжать за границу в поисках интересной и доходной работы, наоборот – молодые иностранцы будут стремиться в Казахстан, потому что здесь будет хорошее образование и спокойная, интересная, обеспеченная жизнь.

– И что вы хотите сказать тем, кто сегодня принимает решения – в экономике, политике, бизнесе?

– У каждого времени свои сложности и свои герои. Я не собираюсь давать какие-то советы нынешнему поколению руководителей. Но, как сказал недавно Президент – не бойтесь брать ответственность на себя. А время и народ сами рассудят, кто был прав.

Ермек КОЙЧЕБАЕВ, Астана